Все еще держась отстраненно, как и весь день, она сказала с какой-то задумчивой печалью:
– Смотреть в лицо опасности – это просто. Смотреть ей в лицо с улыбкой – вот что гораздо сложнее. Между прочим, – добавила она, – вы прекрасно водите машину.
Льюис не мог признаться ей, что его веселость была поддельной, напускной, что таким образом он пытался побороть подавленное настроение, которое охватило их. Он сменил тему.
– О чем вы думали, когда мы мчались на такой скорости?
Она ответила ровным голосом:
– Только о том, что если нас убьют, то обоих.
Это заставило его замолчать. Он принялся обследовать салон автомобиля в надежде, что где-то завалялось печенье. Не завалялось. Но он продолжал искать и вдруг вскрикнул: на полочке под приборной панелью обнаружилась старая губная гармошка. Льюис многозначительно продемонстрировал ее своей спутнице:
– Вы не знаете, а ведь я музыкант. И вот мой инструмент. Что, если я поиграю? Это не причинит вам страдания?
По-прежнему странно глядя на него, она покачала головой.
Получив одобрение, он поднес к губам видавший виды инструмент, исполнил на пробу несколько гамм, а потом очень тихо заиграл старинные матросские песни, которые слышал мальчиком в кубриках отцовских судов. Он неплохо освоил это незамысловатое искусство, помогавшее отогнать скуку во время стоянок в многочисленных иностранных портах.
Сильвия слушала, понимая, что он играет только для того, чтобы ее отвлечь, но мелодии былых времен захватили ее. Когда он закончил, она сообразила, что, сама того не заметив, действительно отвлеклась от дурных мыслей.
– Должно быть, это прекрасно – ходить по морям, – произнесла Сильвия со вздохом, показывая тем самым, как горячо она мечтает о побеге. – Уплыть далеко-далеко, к незнакомым берегам.
– Вам нравится море? – спросил Льюис.
– Не знаю. У меня не было возможности это выяснить, – ответила она, поддавшись безотчетному порыву. – Моя жизнь не похожа на вашу. Я никогда не знала свободы, свежего воздуха, покоя на душе. Кроме, возможно, раннего детства, когда моя мать была жива. Я жила впроголодь, запертая за огромными высокими стенами. Иногда у меня даже не было возможности посмотреть на звезды.
Она резко оборвала себя и прижала ладонь к сердцу, словно пытаясь остановить этот поток страстных откровений.
Льюис молчал, размышляя о том, какую несчастную, какую трудную жизнь она вела, как в детстве ей приходилось вместе с отцом тайком переезжать из одного жилища в другое, задыхаться без свежего воздуха в городах; как совсем юной девушкой, вынужденно общаясь с сомнительными личностями, она старалась не подпасть под их влияние и постоянно боялась, что это все-таки произойдет. Она была словно цветок, пробивающийся среди сорняков. Он должен помочь ей, чего бы это ему ни стоило. Такова его окончательная, судьбой предначертанная цель.
Уже почти стемнело. Льюис как мог бережно завел машину и выехал задом из сарая – начался последний этап их путешествия.
Держась на ровной скорости, они проехали через Мелкебург и свернули на дорогу, ведущую в Брейнтцен. Хотя оба ничего не ели с самого утра, Льюис не осмелился заходить в магазин, чтобы купить продукты. Они уже были так далеко, они оторвались от погони и им так везло, что у него не было желания и дальше искушать капризную богиню удачи. Впрочем, в Магснере, проезжая по пустой площади, он заметил торговый автомат, где за несколько монет купил немного шоколада и сигареты. Сигареты были мерзкие, но шоколад слегка притупил чувство голода.
А потом, незадолго до одиннадцати часов, они поднялись на последний холм и увидели в долине место своего назначения. Брейнтцен был небольшим городком, но сейчас, в мерцающем свете звезд, поражал своей средневековой, почти магической красотой. Тонкие шпили, возвышающиеся над широкой рекой, мощеные улочки, извивающиеся в темной тени оборонительных стен. Пока путники любовались городом, раздался мелодичный перезвон колоколов, затем часы торжественно пробили одиннадцать.
Они мягко спустились с холма и въехали в Брейнтцен. Улицы были безлюдны, магазины закрыты, кафе стояли почти пустые. Городок выглядел так, словно здесь забыли отменить комендантский час и все добропорядочные граждане уютно почивали в своих постелях. Льюис без особых трудностей нашел Робертсплац, оттуда свернул на Блюменштрассе и остановил машину у дома под номером 17.