– Конечно, это не настоящее его имя, – спокойно продолжала Руди. – Его настоящее имя совсем другое. Он из полиции.
– Из полиции? – снова повторил швейцарец, как попугай. – Еще одна грязная ложь!
Руди была непоколебима:
– Я видела его в Вене. Он важная персона. Высокопоставленная. Я давно рассказала бы вам об этом, если бы вы обращались со мной прилично… хотя бы чуточку вежливо.
Карл Эдлер нахмурился и уставился на девушку, пытаясь прочесть ее мысли и сосредоточиться.
– Если так, уж я-то найду что ему сказать, когда он явится на ужин.
– Не явится, – безмятежно произнесла Руди. – Он покинул гастхоф после обеда, чтобы последовать за вашими друзьями. Но на его место придут другие полицейские. Я не слепая, не глухая, не тупая. Я знаю, что вы задумали. И все-таки вы сидите здесь и пьете. Тот длинный американец не стал бы пить в таких обстоятельствах.
– К черту американца! – взревел Карл. – И вас тоже к черту! Я вам не верю. Я не верю ни одному слову, вылетающему из вашего лживого рта.
Он насупился, рывком поднялся со скамьи и, размашисто шагая, покинул комнату.
Когда он ушел, фрейлейн Руди с легкой грустью пожала худыми плечами. Потом завела свой любимый патефон, заиграла тихая музыка. Прошел час, затем другой. Поужинала она в одиночестве. Столовая опустела. Супруги Шатц уехали два дня назад. В гастхофе не осталось ни одного постояльца, кроме нее. Антон – наверное, самый неразговорчивый человек на земле – молча бродил по дому, как нервный призрак. Но что-то было у него на уме, он чего-то боялся.
А потом, примерно в половине одиннадцатого, прибыл Генрих и попросил вызвать Карла.
– В чем дело? – поинтересовался Антон, перекручивая свои длинные костлявые пальцы, пока не захрустели суставы.
– Услышите, – многозначительно откликнулся Генрих, напустив на себя важный вид. – Но сначала – где герр Эдлер?
Антон позвал Карла, и тот пришел в столовую, не очень твердо держась на ногах. Швейцарец уставился на Генриха налитыми кровью глазами:
– Ну? Чего надо?
– Простите, герр Эдлер, – сказал Генрих чуть менее напыщенно. – У меня послание для вас, телеграмма. Я примчался на всех парах, рискуя головой. Вы увидите, в телеграмме упоминается награда.
– Покажи мне.
– Но, герр Эдлер, награда…
Карл вырвал телеграмму из рук Генриха. По мере того как он ее читал, лицо его становилось все более раздраженным. Он в ярости уставился на кучера.
– Что ты об этом знаешь?
Генрих испуганно описал в подробностях все случившееся на станции Лахен: арест Конни и Стива, бегство Льюиса и Сильвии. Наблюдая за реакцией слушателей, он приободрился, живо вообразив себе обещанную награду.
Когда он закончил, наступила тишина.
– Значит, – странным голосом произнес Карл, – они сбежали вместе, эти двое.
Антон вмешался с внезапной нервозностью:
– Все очень серьезно, Карл. Эти полицейские в Лахене! И должен сказать вам: сегодня днем здесь появились двое мужчин из Таубе. Они пришли на лыжах, сказали, что заблудились. Но я уверен, это были… – Антон выразительно всплеснул руками.
– Заткнитесь!
– Но доброе имя моего дома…
– Заткнитесь! – снова рявкнул Карл. – Я уеду из вашего дома, его доброму имени ничего не сделается. Мне нужно в Брейнтцен. – Он бросил злобный взгляд на смятую в кулаке телеграмму. – К завтрашнему вечеру! Хочу сказать пару ласковых этому американцу, который сбежал с моей невестой.
– Но, герр Эдлер, – возразил Антон, – как же полиция? Вы должны их остерегаться.
– С какой стати я должен остерегаться полиции? Я умнее, чем чертовы полицейские! – Он повернулся к Генриху. – Слушай, ты! Ну-ка отправляйся в старую хижину на Кригеральпе. Раз уж весь мир, похоже, в курсе дела, зачем скрывать дальше? Двигай туда и приведи старика, который там сидит. Скажи ему, что ты от меня. Скажи, что на рассвете мы отправляемся в Брейнтцен.
– Но, герр Эдлер, в телеграмме говорится, что…
– Да получишь ты свою грязную награду. Иди уже поскорее, а то голову проломлю.
Когда Генрих ушел, Карл упал на скамью, потребовал себе бутылку кюммеля и продолжил пить, сладострастно накручивая себя, так что его ярость достигла уже поистине вселенских масштабов.
Он провел в столовой всю ночь, лелея горькую обиду на Льюиса, строя пьяные планы, как им попасть в Брейнтцен. Примерно в шесть утра вернулся Генрих и привел с собой Профессора. Хотя на вид Аллвин заметно осунулся, но своих вальяжных манер, похоже, совершенно не растерял.
– Так-так, мой дорогой мальчик, что я слышу? Нам навязывают свое общество люди, которых я предпочел бы не упоминать? Мы отправляемся в нашу маленькую экспедицию?