Она глубоко вздохнула.
– Я принесла сладкое масло, мама, – заверила Эйли. – И сыр данлоп, который ты особенно любишь.
Миссис Дункан немедленно взвилась, ее дряблое тело напряглось от негодования.
– Люблю! – повторила она. – Люблю, как же! Ты же знаешь, Эйли, что я почти ничего не ем. Я вовсе не люблю данлоп. Какое там! – Еще один печальный вздох. – Просто от него в моем жалком чахлом теле как будто чуть прибавляется сил.
Эйли развернула салфетку, слегка улыбаясь.
– Не стоит волноваться об этом, мама, – ласково сказала она.
– Волноваться, – с кислой улыбкой повторила Лисбет. – Конечно, Эйли, тебе-то не о чем волноваться. Живешь припеваючи, с тех пор как я выдала тебя замуж в Гринлонинг, и много ли благодарности я за это получила, хотя тебе завидует вся округа?
Эйли с трудом придержала язык.
– Молчишь, – продолжала Лисбет, не переставая осторожно раскачиваться и пристально глядя на дочь, – и правильно делаешь. Совсем как твой отец, когда я ловила его на горячем. И не стыдно тебе, Эйли, за свою черную неблагодарность? Тебе достался лучший парень в деревне с лучшей фермой. Что ж, остается лишь молиться, чтобы ты не показывала свой норов Робу. Будь осторожна, Эйли, послушай материнского совета и не давай ему больше поводов для жалоб.
Эйли отчаянно прикусила губу.
– Больше поводов для жалоб? – сдавленно перепросила она.
– Тише, тише, – пробормотала Лисбет, внезапно испугавшись, что зашла слишком далеко. – Не сердись. Я о ребенке, только и всего. Ты же знаешь, что Роб мечтает о детях. А насколько известно мне, детей в Гринлонинге пока не предвидится.
– И это я виновата? – глухо спросила Эйли. – Я верна Робу, верна во всем.
– Ты не поверишь, сколь различны верность и любовь, – пробормотала старуха.
По улице меж тем шла Джесс Лауден неторопливой элегантной походкой, раздавая и принимая приветствия.
Несмотря на притворное равнодушие, Джесс нравилось чувствовать, как изменилось отношение деревенских жителей к ней; несмотря на показное спокойствие, глаза ее ярко горели. На ней было платье с квадратным лифом, зеленый оттенок ткани казался особенно глубоким по контрасту с ее блестящими волосами, а на руках – новые белые хлопковые перчатки. Она была довольна собой, счастлива и возбуждена.
У поворота дороги за мостом Джеймс Геммелл следил за ее приближением, прислонившись к воротам своего двора. Он казался менее мрачным, чем обычно, и на его мясистом лице был написан странный невольный интерес. Когда Джесс подошла к лесопилке, он остановил ее.
– Славно выглядишь сегодня, девонька, – неуклюже похвалил он. – На редкость славно. У тебя новое платье.
– Верно, – кокетливо ответила она. – И новая серебряная брошка.
Неожиданно она покраснела и коснулась рукой брошки у горла.
– Ты купила ее сегодня?
– Нет-нет! То есть… вообще-то, это старая брошка.
Она говорила поспешно, смущенно, и яркий румянец разливался по ее белой шее до самой брошки на вороте, которую она теребила.
Геммелл ничего не заметил. Полностью поглощенный чувством, которое пытался выразить, он продолжил почти застенчиво:
– Наверное, это звучит странно. Но если тебе что-нибудь понадобится, малышка… В смысле, если я когда-нибудь смогу тебе чем-то помочь…
Он умолк, и Джесс, подняв глаза, обнаружила, что он сверлит ее взглядом. Это было настолько нелепо, что ее смущение растаяло; она невольно засмеялась.
Он нахмурился, затем его губы дернулись.
– Все бы вам, детишкам, веселиться, – снисходительно произнес он. – Куда направляешься?
Она взяла себя в руки и нахально передразнила его сухую манеру разговора:
– Да просто в школу иду повидаться с Дейви Блэром насчет книжек. Мне очень нравится Дейви. Конечно, это просто работа, сам понимаешь. Мне нужно делать, что положено, мистер Геммелл, ведь Дейви мой начальник!
– Ясно, – сказал Геммелл. – Ну ступай тогда, девонька. Дейви неплохой парень.
Она повернулась и зашагала дальше по дороге, а он тепло смотрел ей вслед.
Днем в воскресенье Дейви Блэра всегда терзала тоска. А в это воскресенье – на следующий день после разговора Джесс с Геммеллом – тоска была особенно невыносимой. Засунув руки в карманы, он стоял на маленьком чердаке, служившем ему спальней, и горбился под тяжестью дня, под тяжестью камня, лежавшего у него на душе. Окно было открыто: день выдался на редкость тихим; за полями по спирали поднималась ввысь струйка дыма из трубы Гринлонинга.