Фрейлейн Линденмейер совершенно растерялась. Она стояла перед зеркалом и надевала чепец с красными лентами, казавшийся таким же жалким, как и его владелица, которая никак не могла приколоть его трясущимися руками. Старая дева имела очень смешной вид: она уже надела черный лиф, но забыла юбку, и та осталась висеть перед широко открытой дверью. Старушка дрожала как осиновый лист.
– Линденмейер, не торопитесь! – воскликнула, заглядывая в комнату, развеселившаяся Беата. – Скажите мне лучше, где спрятаны бабушкины хрустальные тарелки и где у Клодины серебряные ложки? А потом садитесь у окна в кресло – для этого ваш туалет достаточно хорош и вы сможете смотреть на гостей, когда они будут гулять по саду.
Но старушка, растерявшись, сказала, что она не в силах ничего сообразить, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Беата со смехом закрыла дверь и пошла наверх, к мечтателю. Он, конечно, и не подозревал о чести, которой удостоился его дом, и, как всегда, был погружен в свою работу. Беата покачала головой и робко остановилась перед темной старой дверью башни. Легкая краска покрыла ее лицо, когда она, услышав «войдите», отворила дверь, и строгие крупные черты ее лица вдруг приняли необыкновенно женственное выражение.
– Иоахим, у вас гости, – сказала она, – наденьте ваше лучшее платье и идите вниз. Приехали герцог с герцогиней.
Она засмеялась, когда он поднял голову и удивленно и восторженно посмотрел на нее: это был все тот же звонкий приятный смех.
– Да поторопитесь же! Их высочества заметят отсутствие хозяина. Я сейчас принесу им что-нибудь выпить.
Мужчина невольно схватился за голову. Этого только недоставало в Совином доме! Высочайшее посещение!.. Чего они хотят от разорившегося? Ах, Клодина! Они снова хотят отнять Клодину?..
Он вышел из комнаты с мрачным лицом. Беата еще минуту постояла, робко оглядываясь, как дитя, впервые вошедшее в храм. Потом на цыпочках подошла к столу и с бьющимся сердцем и горящими щеками заглянула в открытую тетрадь, на которой лежало перо. Мелкие тонкие буквы еще не высохли, на открытой странице она прочла заглавие: «Несколько мыслей о смехе». Женщина удивленно покачала головой, перевела глаза с рукописи на открытый шкаф, и на губах ее снова появилась улыбка, но выражала она не насмешку, а внутреннее удовлетворение. Улыбаясь, Беата вышла в столовую, поставила на поднос свежую землянику и мелкий сахар и в сопровождении Гейнемана, имевшего довольно странный вид в старой, давно ненадеванной ливрее Герольдов, прошла на площадку как раз в ту минуту, когда герцогиня поднималась, чтобы посмотреть находку, от которой осталось уже очень мало.
Беата Герольд фон Нейгауз уже была представлена их высочествам: во время свадьбы брата с принцессой из герцогского дома она прожила в столице четыре полных мучений дня, наносила и принимала визиты, обедала у принцессы Теклы и выдержала раут во дворце. Она была тогда одета в голубой шелк и кремовый атлас и чувствовала себя очень несчастной, потому что лиф сидел на ней «как приколоченный», – портниха не захотела делать иначе. Когда она вернулась в Нейгауз, то с наслаждением влезла в свое старое шерстяное платье и поклялась скорее дробить камни, чем жить при дворе. Вспоминая эти дни, она поклонилась без особого благоговения, и лицо ее приняло выражение, которое Иоахим называл «варварским».
– Так в погреб, господа! – напомнил герцог и заботливо накинул на плечи жены красную, вышитую золотом накидку.
Клодина вынула большой ключ из корзинки, стоявшей на столе рядом со швейной машинкой, и пропустила Гейнемана вперед. Иоахим повел гостей, а она поспешила в дом, чтобы достать тарелки, ложки и скатерть.
Руки ее при этом дрожали и горестная черточка обозначилась около губ. «Зачем? – думала она. – Зачем даже здесь?..» Девушка прислонилась к старому дубовому шкафу, в котором лежало бабушкино белье, будто пытаясь найти опору, чтобы унять бурю, поднявшуюся в ее душе. «Только будь спокойной», – прошептала она, сжимая в отчаянии руки.
Но через несколько мгновений, когда она направилась в погреб к гостям, ее красивое лицо уже было спокойно, как всегда.
– Стойте! – сказал низкий голос у входа в погреб. – Не идите дальше! На вас нет ничего теплого, а внизу холодно.
Барон Лотарь стоял в темном проеме и протягивал руку ей навстречу.
– Не можете ли вы немного сдержать свое нетерпение, кузина? – продолжал он насмешливо. – Я слышу, что его высочество уже поднимается по лестнице. Ведь это голос герцога, или я ошибаюсь?
Клодина выдержала его взгляд и только слегка пожала плечами. Он смотрел очень странно, почти угрожающе.