Она подставила ему щеку для поцелуя и вышла, кивнув еще раз.
А он стал на место сестры у окна и, прислушиваясь к звуку ее шагов на лестнице, размышлял о том, не слишком ли противоречат ее печальные глаза тому, что говорят уста…
Часа через два Совиный дом затих и успокоился, как будто лес убаюкал его шелестом своей листвы; только в окне Клодины еще горел свет. Она сидела за старинным вычурным столиком, который стоял в комнате бабушки, когда та еще девушкой жила в Пруссии, у моря. Клодина открывала ящики, перебирала старые письма и засохшие цветы, заглядывала в разные коробочки.
Да, гордая молодая фрейлина, которая умела так безупречно, так холодно держать себя, была обыкновенной девушкой с робким сердцем и тайными надеждами и страхами, иначе она не стала бы со слезами на глазах прижимать к губам маленький клочок бумаги… На нем было набросано несколько нотных строк и написаны слова: «Если хочешь отдать мне свое сердце, то сделай это тайно».
Однажды Клодине пришлось петь по желанию старой герцогини, а нот не было, тогда один из членов небольшого избранного кружка встал, набросал задушевный мотив, и она спела его.
Она чувствовала, что хорошо пела в тот вечер, и, закончив, увидела, как пара мужских глаз смотрит на нее с нескрываемым восхищением. Это было только один раз и никогда более не повторилось… Их взоры встретились лишь на мгновение, потом он опустил глаза на принцессу Екатерину, за стулом которой стоял. Рыцарственный кавалер, со смеющейся небрежностью всегда подчинявшийся капризам своей дамы. Черные дерзкие глаза маленькой принцессы с таким выражением смотрели на него, как будто повторяли слова романса в виде вопроса: «Хочешь отдать мне свое сердце?» Этот эпизод, должно быть, давно исчез из его памяти, иначе он не был бы так недоволен, когда Клодина заговорила недавно о его любви к музыке… Она же не могла забыть того вечера.
И в тот же вечер другие глаза впервые стали ловить ее взгляд с таким пламенем, что это ее испугало.
«Хочешь отдать мне свое сердце?» Клодина вскочила и прошла от стола к окну и обратно все в том же мучительном волнении. Ее глаза блуждали по комнате, словно ища помощи, и остановились наконец на маленькой картине, написанной пастелью и изображающей женщину с нежным лицом. Портрет был вставлен в раму, над которой возвышался герб Герольдов, и металлическая звезда на рогах оленя блестела при свете свечи.
Горькое, болезненное выражение появилось на лице молодой девушки.
– Мама, – тихо прошептала она, – если бы ты была жива и я могла бы все рассказать тебе…
Она сложила руки и неподвижно, как бы читая про себя молитву, долго смотрела на портрет.
Глава 9
На другой день в горах и над равниной разразилась сильная гроза.
Старый Гейнеман со вздохом смотрел, как ветер треплет его гвоздики и вода течет по грядкам, вырывая с корешками только что рассаженные овощи.
– Господи Иисусе! – жаловался он в кухне, ловко, как настоящая судомойка, моя посуду. – Посмотрите, фрейлейн Клодина, какой сильный дождь.
Он показал в окно на горы, покрытые еловым лесом, где в промежутках между деревьями виднелись полосы тумана.
– Дождь обложной и зарядит не меньше, чем на неделю. Тогда здесь станет тоскливо.
Так и вышло: начался настоящий горный дождь. Маленький ручей, пробивавшийся сквозь корни елей, превратился в мутный желтый поток.
Девочка с куклой стояла у окна в комнате фрейлейн Линденмейер, без конца спрашивая, скоро ли закончится дождь, потому что в саду играть лучше. Старушка сидела рядом с ней, усердно вязала и по привычке поворачивала голову, чтобы поглядеть на прохожих, но напрасно. Только хромая женщина, служившая посыльной, вымокнув до костей, прошла рядом со своей лошадью; она подняла юбку на голову, а спину лошади накрыла клеенчатой попоной, с которой вода струилась потоками.
Клодина сидела в гостиной и училась шить на машинке. Щеки ее раскраснелись от радости, когда она сделала первый безупречный шов. Да, работа, даже презираемое ею женское рукоделие, все-таки благословение, позволяющее забыться.
Иоахим совершенно углубился в свои книги. За обедом он сказал, что такая погода особенно благоприятна для работы, и, встав из-за стола, вновь засел за свою рукопись, не видя и не слыша ничего.
А дождь все шел и шел… В Альтенштейне было особенно тоскливо, так как здоровье герцогини, естественно, ухудшилось: появилась слабость и усилился кашель. Непогода пробуждала в ней мрачные мысли о будущем. Она, стараясь перебороть свое настроение, села писать письмо сестре, но внезапно слезы полились на бумагу, а ей не хотелось огорчать и без того испытавшую много горя вдову мыслью, что стало хуже….