Пальмер улыбнулся и сказал, что это простое недоразумение, но его высочество жестко выразил желание, чтобы оно как можно скорее было урегулировано.
Это неприятно, очень неприятно… Как будто этот торговец не должен постоянно давать в кредит, по крайней мере, до тех пор, пока он, господин фон Пальмер, не сможет удалиться в тихий уголок!
Одно утешение – иметь вблизи фрау фон Берг. Как она блистательно подвела развязку ко дню рождения принца! Старая герцогиня-мать оттолкнула Клодину – это неоценимо! Перед матерью даже его высочество не решится продолжать комедию. Чудесно! Великолепно!
Последние лучи вечернего солнца падали сквозь большое окно в комнату герцогини.
– Клодина! – прошептал слабый голос.
Девушка, погруженная в невеселые думы, встала и опустилась на колени у постели больной.
– Как ты себя чувствуешь?
– О, мне лучше, лучше, но я чувствую, что конец близок.
– Не говори так, Элиза!
– Есть тут кто-нибудь, кто бы мог нас услышать? – спросила герцогиня.
– Нет, герцог пошел к принцам, горничная – в соседней комнате, Катценштейн – у герцогини-матери, а сестра милосердия спит над своим молитвенником.
Больная тихо лежала и следила за солнечным зайчиком, который скользил по изображению мадонны.
– Почему ты не доверяла мне? – спросила она грустно. – Почему не сказала откровенно все?
– Дорогая, мне нечего было скрывать от тебя!
– Клодина, не лги! – торжественно сказала герцогиня. – Нельзя лгать умирающей.
Клодина гордо подняла голову.
– Я никогда не лгала тебе, Элиза!
Горькая улыбка скользнула по бледному, изможденному лицу больной.
– Ты мне лгала каждым взглядом, – ужасно ясным и холодным голосом сказала она, – потому что любишь моего мужа…
Крик перебил ее, и голова Клодины тяжело упала на красное шелковое одеяло. То, чего она боялась, было высказано женщиной, которую она так глубоко и преданно любила.
– Я тебя не упрекаю, Клодина, я хочу только, чтобы ты обещала мне после моей смерти…
– Милосердный Боже! – девушка вскочила. – Кто пробудил в тебе это ужасное подозрение?
– Подозрение? Ты бы лучше спросила меня, кто открыл мне глаза на ужасную действительность. И он… он любит тебя, любит! – шептала дальше герцогиня. – Боже, это так естественно!
– Нет, нет! – вне себя воскликнула Клодина, заламывая руки.
– Ах, перестань, – попросила усталым голосом герцогиня. – Продолжим наш разговор, я должна сказать еще многое.
У Клодины кружилась голова. Что можно сделать, чтобы доказать свою невиновность?
Щеки больной раскраснелись, она тяжело дышала.
– Элиза, поверь мне, – молила девушка. – Я…
Больная внезапно поднялась.
– Можешь ли ты поклясться мне, – убийственно-спокойно сказала она, – что между тобой и герцогом ничего не было сказано о любви? Поклянись мне в этом памятью твоей матери, и, если ты сможешь это сделать перед умирающей, я поверю тебе и буду думать, что мои собственные глаза обманули меня.
Клодина стояла как каменная. Губы ее шевелились, но из них не вырвалось ни звука, и она, совершенно уничтоженная, понурила голову. Герцогиня опустилась на подушки.
– Ты не можешь решиться на это, – проговорила она.
– Элиза! – воскликнула наконец Клодина. – Поверь мне! Поверь! Боже, что мне сделать, чтобы ты поверила? Повторяю тебе, ты заблуждаешься!
– Тише, – сказала герцогиня с презрительной улыбкой.
Вошел его высочество.
– Как ты себя чувствуешь, Лизель? – нежно сказал он и хотел поправить на ее лбу влажные волосы.
– Не трогай меня! – проговорила герцогиня, и ее глаза расширились. – Все прошло, – прошептала она.
Клодина бессильно прислонилась к двери. Герцог подошел к ней и тихо спросил:
– Герцогиня бредит?
У Клодины грудь разрывалась от отчаяния; она зажала рот платком, чтобы удержать готовое вырваться рыдание, и, шатаясь, вышла в другую комнату. Герцог со страхом пошел за ней.
– Что случилось? – спросил он.
Глаза больной были устремлены на дверь, за которой исчезли оба.
Ужасная, непереносимая боль сковала ее голову. Она лежала со сжатыми кулаками и горящими глазами. Клодина не захотела сознаться даже перед умирающей! Она так хорошо отнеслась ко всему, хотела сама благословить их перед смертью, чтобы они принадлежали друг другу всю жизнь. Это было бы мщением за ее разбитое счастье. А Клодина, Клодина! Каким же испорченным созданием была она, если решилась призвать небо в свидетели своей невиновности!
Гнетущий страх сдавил грудь несчастной.
Ее муж снова вошел, подошел к постели и испытующе посмотрел на нее. Клодина, овладев собой, принесла стакан с водой.