Среди стука колес и скрипа тормозов поезда, подъезжавшего к какой-то станции и резко замедлившего ход, Клодина не услышала, как второй пассажир купе встал и подошел к ней. Только почувствовав, что кто-то прикоснулся к ее шубе, она очнулась и открыла глаза: перед ней стоял Лотарь.
– Так, стало быть, это вы? – ласково сказал он. – Узнал, несмотря на вуаль. Но что я говорю? Есть только одни такие золотые волосы. Вы тоже едете в резиденцию?
Он не скрывал своего радостного удивления. Его рука невольно протянулась, чтобы взять ее руку, но он только снял шапку и снова надел, борясь с волнением.
Клодина замерла как статуя, но очень быстро овладела собой.
– Да, – коротко ответила она, не замечая протянутой руки и крепко сжав руки в муфте, будто хотела удержать их. – Камергер Штальбах телеграфировал мне, что их высочества приезжают завтра, и я тотчас собралась.
– Не скажете, как обстоят дела в Полипентале? – спросил он.
– Хорошо, – отвечала она.
– А моя девочка?
– Она здорова, я думаю.
– Вы думаете? – повторил он с горьким выражением.
Они замолчали. Поезд остановился, снаружи заскрипел снег под тяжелыми мужскими шагами, отворилась дверь какого-то купе; потом прозвучал звонок, раздался свисток, и поезд двинулся дальше.
– Клодина, – нерешительно начал Лотарь. – Третьего дня я писал вам. Письмо придет в Совиный дом сегодня утром.
Клодина наклонила голову, не глядя на него.
– Я был в ужасном настроении, – продолжал он. – Представьте себе: совсем один в занесенном снегом старом, плохо меблированном доме в двух часах езды от города. Я промок на охоте и сидел перед окном. Один в совершенно пустом здании… К тому же меня мучили видения: я видел гостиную в Нейгаузе, видел, как моя малютка резвится и играет, слышал ее лепет и даже ясно чувствовал запах яблок, пекущихся в камине. – Лотарь на мгновение остановился. – И я подумал: «Господи, зачем, собственно, я здесь с этими грустными мыслями?» В эту минуту я подошел к столу и написал вам, чтобы прямо спросить вас.
Клодина поспешно перебила его:
– Зачем спрашивать? Ведь я не могу принудить вас сдержать обещание, да я никогда и не посылала вас в замок Штейн. Ведь вы могли поехать в Берлин, Вену или, наконец, в Париж! А может, и в еще более отдаленный город.
Он дал ей договорить.
– Я хотел спросить вас в письме, – спокойно продолжал он, – не пора ли нам кончать комедию, Клодина? Ведь преступно…
Она возмутилась: неужели он говорит серьезно?
– Эта вы говорите теперь, когда конец так близок? Бедная больная, может быть, не проживет и суток. Неужели вы так спешите получить свободу?
– Как вы раздражительны, Клодина, – произнес он терпеливо, и в его голосе послышалось сожаление. – Но вы правы: ввиду предстоящих грустных дней не следует говорить об этом.
– И не говорите, – сказала она со вздохом.
– Но я не могу иначе, – неумолимо продолжал барон. – Последняя новость: ее высочество напрямую обратилась ко мне.
Он вынул портфель и подал Клодине письмо.
– Прочтите лучше сами.
Клодина отвела руку с письмом.
– Это собственноручное письмо герцогини, – повторил он, не убирая письма. – Бедная женщина отравляет свои последние дни заботой. Если позволите, кузина, я прочту вам.
И он, взглянув на бледное лицо молодой девушки, начал читать:
«Милый барон!
Эти строки пишет вам после долгого колебания умирающая и просит, по возможности, помочь в очень сложных и затруднительных обстоятельствах.
Ответьте мне правдиво на один вопрос и простите мне, которой скоро не будет в живых, его нескромность. Любите ли вы вашу кузину? Если вы только под влиянием рассудка и великодушия предложили ей руку, то, барон, верните девушке свободу и будьте уверены, что сделаете счастливыми двух людей, которые для меня дороже всего.
Елизавета»
Глаза Клодины с отчаянием смотрели на небольшой листок. Милосердный Боже, что же это такое? Неужели герцогиня сохранила ужасную, безумную мысль о том, что ее муж любит ее или она его? Или же принцесса Елена доверилась герцогине, и та желает стать посредницей между ней и Лотарем?