Маргарита молча и не глядя на него подала ему чашку чая.
«Неужели, – думала она, – гордая Элоиза снизойдет до того, чтобы делать своими изнеженными белыми руками бутерброды? Да и допустит ли это мещанство в своем доме он, сын бабушки, человек, придающий такое значение внешним формам приличия?»
– Ты ничего не говоришь, Маргарита, – прервал он внезапно наступившее молчание, – но насмешливое подергивание твоих губ для меня яснее всяких слов. Ты в душе насмехаешься над той домашней жизнью, о которой я мечтаю, и думаешь, что мои мечты не сбудутся по многим причинам. Видишь ли, твое лицо для меня – открытая книга, в которой написаны все твои мысли, и нечего из-за этого краснеть, как пион. Да, я знаю о многом, что происходит у тебя в душе.
Оскорбленная этими словами, она смотрела на него с негодованием.
– Неужели и чужие мысли ты узнаешь с помощью своих жандармов, дядя?
– Да, милая племянница, ты угадала, – ответил он, смеясь. – Меня интересуют все оппозиционные идеи, в особенности такие, которые только зарождаются в голове человека и с которыми он еще борется, как молодой конь со своим всадником, пока они не одержали над ним блистательную победу, ибо за ними всегда скрывается какая-то сильная побудительная причина.
Он поднес чашку к губам, внимательно глядя, как девушка своими проворными руками готовит ему бутерброд.
– С улицы эта комната должна казаться необыкновенно приятной и уютной, – заговорил он снова после минутного молчания, взглянув на незакрытые гардинами окна. – Из тех домов, – он показал на противоположную сторону рынка, – нас могут принять за молодых супругов.
Маргарита вся вспыхнула:
– О нет, дядя, весь город знает…
– …что я тебе дядя. Ты права, милая племянница, – перебил он ее с саркастическим спокойствием, снова берясь за чашку.
Маргарита ничего не возразила, хотя ей и хотелось сказать: «Весь город знает, что ты женишься». Пусть думает что хочет! Ведь он ее поддразнивал, все его слова были полны юмора, которого она в нем прежде не замечала. Ландрат вернулся из столицы в таком радужном настроении – наверное, там осуществились его надежды. Но она не могла радоваться вместе с ним, так как чувствовала подавленность, хотя не давала себе в этом отчета, и, как всегда при внутреннем разладе говорят о том, что неприятно, чтобы дать выход дурному настроению, сказала, подавая ему бутерброд:
– Сегодня поутру у бабушки были гости – дамы из Принценгофа.
Он быстро приподнялся, и лицо его выразило напряженное ожидание.
– Ты с ними говорила?
– Нет, – ответила она холодно. – Я мимоходом встретила девушку на лестнице, и ты знаешь, что она не могла удостоить меня разговором, так как я еще не была с визитом в Принценгофе.
– Ах да, я забыл. Ну так теперь ты съездишь туда.
Девушка молчала.
– Надеюсь, ты сделаешь это хотя бы для меня, Маргарита.
Она бросила на него мрачный, полный гнева взгляд.
– Если я принесу эту жертву и соглашусь разыгрывать комедию при моем теперешнем душевном настрое и в этом черном платье, то единственно для того только, чтобы прекратить приставания бабушки, – резко возразила она, садясь на ближайший стул и скрещивая руки.
Едва уловимая улыбка мелькнула на губах ландрата.
– Ты забываешь о роли хозяйки, – спокойно заметил он, указывая на ее праздно сложенные руки. – Долг гостеприимства требует, чтобы ты составила мне компанию и выпила со мной чаю.
– Я подожду тетю Софи.
– Ну, как хочешь. Чай так хорош, что я выпью и один. Но скажи мне, что тебе сделала молодая девушка из Принценгофа и отчего ты всегда с раздражением говоришь о ней?
Горячая краска разлилась по лицу Маргариты.
– Она – мне? – воскликнула девушка, испугавшись, что подслушали ее злые мысли. – Она мне ничего не сделала, да и не могла сделать, так как до сих пор я не имела к ней никакого отношения. – Маргарита пожала плечами. – Но я инстинктивно чувствую, что она когда-нибудь оскорбит меня как дочь купца своим высокомерием.
– Ты ошибаешься, она добродушна.
– Добродушна по флегматичности своего характера и еще потому, вероятно, что не хочет раздражаться. У нее красивое лицо.
– Да, она красива, необыкновенно красива, – перебил он ее. – Мне бы хотелось знать, не было ли у нее сегодня утром особенно счастливого лица – она вчера получила радостную весть.
Ах, вот отчего он был в таком веселом, ликующем настроении: у них была общая радость.
– Странный вопрос! – сказала она с горькой улыбкой. – Ты, конечно, знаешь лучше меня, что придворные дамы настолько хорошо воспитаны, что не станут выказывать посторонним людям своих чувств, и я не могла заметить выражения счастья на ее лице. Мне бросились в глаза только классический профиль, прекрасный цвет лица и великолепные зубы, которые открылись при милостивой улыбке, и еще я чуть было не задохнулась от запаха «Пармской фиалки» – так сильно она была надушена, что вовсе не подобает аристократке.