Советница, всем известно, была в высшей степени чувствительной, благовоспитанной дамой, и кто решился бы утверждать, что ее маленькое ушко иногда приходит в соприкосновение с дверью сына, мог быть со всей уверенностью назван злым клеветником. Однако теперь она действительно стояла, вся вытянувшись, на цыпочках около двери и слушала, пока вдруг не подскочила как подстреленная, страшно побледнев. Но через минуту она распахнула дверь и очутилась в комнате сына.
– Не будете ли вы так добры, Ленц, повторить мне в лицо то, что вы только что рассказывали? – сказала она старику повелительным, резким голосом, из которого исчезли все мягкие нотки.
– Конечно, госпожа советница, – отвечал Ленц скромно, но твердо, кланяясь ей. – От слова до слова повторю я вам мое объяснение. Покойный коммерции советник Лампрехт был моим зятем: моя дочь Бланка была его законной женой.
Советница разразилась истерическим смехом.
– До Масленицы еще далеко, мой милый, приберегите до того времени ваши плоские шутки! – воскликнула она с уничтожающей иронией, презрительно поворачиваясь к старику спиной.
– Мама, я попрошу тебя вернуться в свою комнату, – сказал ландрат, подавая ей руку, чтобы вывести. Он тоже был бледен как мел, и лицо его выражало глубокое волнение.
Она с негодованием отстранила его руку.
– Будь это служебное дело, ты имел бы право удалить меня из своего кабинета, здесь же ловко придуманное мошенничество, имеющее целью опозорить наше семейство.
– Опозорить? – повторил дрожащим от негодования голосом старый художник. – Если бы моя Бланка была дочерью мошенника или вора, я должен был бы молча снести такое оскорбление, но теперь не могу позволить подобных выражений. Я сам сын значительного государственного чиновника, имя которого было всеми уважаемо, моя жена происходит из знатной, хотя и обедневшей семьи, и мы оба совершенно беспорочно прожили жизнь, на нашем имени нет ни малейшего пятна. Правда, меня преследовали неудачи и мне, окончившему курс в академии, пришлось, по недостатку средств, поступить на старости лет на фабрику. Но у разбогатевшей буржуазии вошло в моду считать брак с бедной девушкой мезальянсом и унижением. Это подражание дворянству, которое только и говорит о вторжении в их сословие буржуазного элемента. Перед этим ни на чем не основанном предрассудком преклонялся покойник и взял на себя тяжелую вину по отношению к любимому сыну.
– Я и не знала, что коммерции советник Лампрехт был в чем-то виноват перед своим единственным сыном, моим внуком Рейнгольдом! – перебила его насмешливо советница, презрительно пожимая плечами.
– Я говорю о Максе Лампрехте, моем внуке.
– Какая наглость! – вскипела старуха.
Ландрат подошел к ней и решительно попросил ее прекратить оскорбительные выражения, говоря, что надо дать высказаться Ленцу, чтобы судить, насколько обоснованы его притязания.
Она отошла к ближайшему окну и повернулась к ним обоим спиной.
Тогда старый живописец вынул из кармана большой конверт.
– Здесь у вас, конечно, свидетельство о браке? – быстро спросил ландрат.
– Нет, – отвечал Ленц, – это письмо моей дочери из Лондона, где она сообщает мне о своем бракосочетании с коммерции советником Лампрехтом.
– И, кроме этого, у вас нет других бумаг?
– К сожалению, нет. Покойный взял после смерти моей дочери все документы себе.
Советница громко рассмеялась и быстро обернулась к ним.
– Ты слышишь, сын мой? – воскликнула она, торжествуя. – Да, разумеется, доказательств нет! Это отвратительное обвинение Болдуина не что иное, как шантаж по всей форме. – Она пожала плечами. – Возможно, что соблазнительное кокетство этой девушки, в котором она упражнялась на наших глазах на террасе пакгауза, подействовало на него; возможно, что впоследствии за границей между ними завязались более интимные отношения – все это не редкость в наше время, хотя я и не считаю Болдуина способным на подобные любовные похождения. Все может быть, только не женитьба. Я скорее позволю изрубить себя на куски, чем поверю в такое безумие.
Старый живописец подал Герберту письмо.
– Прочтите это, прошу вас, – сказал он упавшим голосом. – И будьте добры назначить мне час, чтобы досказать вам остальное. Я не могу больше слушать, как порочат мою покойную дочь. Мне очень тяжело отдавать в чужие руки ее письмо.
Скорбный взгляд старика с тоской устремился к листку, который держал в руках ландрат.
– Это точно измена моему ребенку: в этих строках она признается родителям в своей вине. Мы и не подозревали, что глава торгового дома, наш хозяин, соблазнял у нас за спиной наше дитя – по его настоятельному желанию и строгому запрету она скрыла от нас все. Умри она бездетной, я не стал бы поднимать историю. Она уехала за границу, никто в этом городе ничего не знал о сложившихся обстоятельствах, и не было бы повода вступаться за честь дочери. Но теперь я должен возвратить ее сыну его законные права, и для этого я сделаю все, от меня зависящее.