Далее служанка передала старой кухарке, что госпожа Ленц казалась все утро взволнованной, а после полудня старик вернулся домой бледный как полотно и с таким хриплым голосом, словно у него пересохло в горле.
Она пошла постирать в кухню и вдруг услышала шум падения – это упала на пол госпожа Ленц.
Что случилось и чего так испугалась бедная женщина, служанка до сих пор не знает, но советница должна знать причину.
Утром ландрат вызвал старика Ленца к себе, чтобы сообщить ему ужасный факт: ни мельчайшего клочка бумаги, никакой заметки, свидетельствующих о втором браке коммерции советника и рождении сына, – ничего в бумагах не нашлось.
Итак, тайна, грозно надвигавшаяся на гордый главный дом со стороны пакгауза, исчезла во мраке, который скрывает столько неразрешенных загадок на свете.
Старику Ленцу оставалась только одна надежда: самолично произвести розыск в церквях Лондона и найти, где произошло венчание его дочери и крещение внука, так как в письме молодой женщины не была названа церковь, в которой она «обвенчалась и стала счастливой женой».
Старый художник сообщил ландрату, что он получил письмо о рождении внука от сиделки, ухаживавшей за его дочерью, которая была также и ее подругой, а через три дня пришла телеграмма, извещавшая его о том, что молодая женщина при смерти.
Он поспешно выехал в Лондон, чтобы еще раз увидеть свое единственное дитя, но опоздал – она была уже похоронена. Дом, где жила его дочь, убранный с княжеской роскошью, он нашел опустевшим, в нем осталась лишь сиделка, чтобы распродать с аукциона всю мебель по приказанию коммерции советника. Она-то и сообщила ему, что Лампрехт совершенно обезумел от горя, так что она боялась с ним встречаться. Своего мальчика он не то что не приласкал, даже ни разу не взглянул на него, ведь тот был причиной смерти Бланки.
Бросив последнюю горсть земли на гроб усопшей, он сразу же уехал, забрав с собой новорожденного сына с кормилицей, и сказал, что не вернется в Лондон. Все платья и белье, оставшиеся после покойной, он подарил ей за уход, прибавила эта дама, а из секретера забрал все письма и документы.
И действительно, в ящике не осталось ни одного исписанного куска бумаги, – продолжал рассказывать ландрату старый Ленц, – ни одного письма его дочери, которое было бы для него самым дорогим воспоминанием, самым желанным наследством.
Итак, после нее не осталось ничего, кроме ее любимой собачки Филины, которая сидела, забытая всеми, в углу и, когда он ее приласкал, начала благодарно лизать ему руки.
Коммерции советник вернулся в свой родной город только по прошествии года. Он страшно изменился, и его приступы отчаяния глубоко трогали и пугали старых родителей его покойной жены.
Он пришел к ним ночью украдкой, и тут только они узнали, что он отдал маленького Макса в Париж на воспитание вдове своего компаньона, высокообразованной и доброй женщине. Ребенок был в хороших руках.
Коммерции советник постоянно переписывался с воспитательницей мальчика, уведомлявшей его обо всем, касающемся маленького сына, которого отец все еще не решался видеть. Но год назад вдова внезапно умерла, и тогда коммерции советник выразил старикам свое намерение поместить мальчика в какое-нибудь заведение. Но госпожа Ленц категорически восстала против этого – ребенок был еще очень мал и нуждался в спокойной, полной любви семейной обстановке и родственном уходе. Она потребовала как бабушка, чтобы ей отдали мальчика, – и так уже столько лет они страдали, тоскуя по ребенку Бланки. Испугавшись ее угрозы обратиться к содействию его родственников, если он будет настаивать на своем намерении, Лампрехт велел привезти маленького Макса в Германию, в дом его прадедов. И тогда, словно чудо, при виде красивого, умного мальчика в сердце мрачного человека пробудилась глубокая отцовская любовь и нежность.
Часто поздно вечером приходил он в пакгауз и целые часы просиживал у кроватки спящего ребенка, держа его ручку в своих руках. Нередко он развивал перед стариками планы об устройстве будущности своего младшего сына.
Старый художник рассказывал это ландрату в его рабочем кабинете просто и прямо, и если в душе Герберта и оставалось какое-нибудь сомнение, то оно не могло не рассеяться от искреннего рассказа старого живописца. Но здесь было мало самого непоколебимого убеждения – необходимы были письменные доказательства.