– Без законных документов никакое право не имеет значения, поэтому поезжайте, – сказал Герберт. – У вас будут большие затруднения и расходы, но ради правого дела вы не должны бояться никаких трудностей и охотно, я думаю, потратите свое время, ну а деньги найдутся, об этом не беспокойтесь.
Это было все-таки утешение, хотя и слабое, соломинка, за которую хватается утопающий, но и этого утешения не мог дать старик своей жене – она упала без чувств при первых же его словах.
В конторе между тем все шло своим чередом. Если бы молодой хозяин мог предположить, что на горизонте собираются грозовые тучи, он бы обратил туда свой взор и перестал заниматься мелочами, которые поглощали до сих пор все его внимание.
Он еще не покончил с уничтожением старых порядков и «уборкой хлама».
Еще оставались лазейки для расхищения его добра. Не только в доме осматривал он каждый уголок – двор тоже требовал неусыпного наблюдения. Через второй выход – ворота пакгауза – приходили поденщицы и могли легко стащить не только что-нибудь из съестных припасов, но даже полено дров из кухни и овес из конюшни, поэтому он постарался устроить себе побольше наблюдательных пунктов, откуда был бы виден весь двор, и каждый день открывал окна, которые много лет были закрыты ставнями. Неприятность такого наблюдения испытала на себе вчера Бэрбэ, вернувшись с ведром воды из бассейна. Молодой хозяин прошел вслед за ней в кухню, сильно выбранил ее и раз и навсегда запретил прислуге собираться на дворе для сплетен.
Сегодня после полудня Маргарита вернулась из Дамбаха. Она могла быть вполне довольна успехом своего заботливого ухода за дедом: тому стало гораздо лучше. Однако домашний доктор, которого ландрат спросил о состоянии здоровья отца, когда они остались наедине, сказал, что, по его мнению, старик никогда не сможет совершенно выздороветь в летнем павильоне, доступном ветру и непогоде, и поэтому лучше всего было бы ему переехать на зиму в город.
Советник согласился на переезд главным образом потому, что ему не придется жить в верхнем этаже: решено было поместить его в двух комнатах бельэтажа, находившихся как раз над жилыми комнатами Лампрехтов, где вследствие этого были теплые полы. Вот для того-то, чтобы поудобнее устроить помещение для дедушки, и приехала Маргарита в город.
Тетя Софи была в самом хорошем настроении по поводу ее возвращения, хотя Бэрбэ с испугом заметила, что милое личико Гретель осунулось и стало печальным. Тетя Софи радовалась еще и тому, что советник переселился в город: опять в доме будет твердая воля мужчины и зазвучит голос, приказания которого внушают страх и уважение. А это было теперь необходимо, чтобы хоть немного сдерживать маленькую властолюбивую женщину на верхнем этаже, которая, как только закрылись глаза прежнего хозяина, перестала скрывать свое тайное нерасположение к «грубой, наглой старой деве, этой невыносимой Софи», вмешивалась во все домашние дела и придиралась к ней, словно к служанке.
Маргарита сразу же по приезде узнала о несчастье в пакгаузе. Тетя Софи и Бэрбэ советовались на кухне, как бы им незаметно передать старику Ленцу чего-нибудь для больной.
– Я отнесу, – сказала Маргарита. Бэрбэ всплеснула руками.
– Бога ради, не делайте этого, будет смертоубийство! – уверяла она девушку. – Молодой хозяин подсматривает даже из задних окошек, а эти люди из пакгауза ему как бельмо на глазу – он презирает их еще больше, чем покойный коммерции советник. Даже мне, старой прислуге, намылил вчера голову и дал порядочный нагоняй только за то, что я вечером поговорила со служанкой живописца. Если же он увидит, что его собственная сестра так унижается, то произойдет что-то ужасное, свидетельницей чего я не желаю быть ни за что на свете.
Однако Маргариту трудно было напугать. Она молча взяла корзинку с баночками желе и пошла в свою комнату. Там она накинула на себя широкий бурнус из лохматой белой шерстяной материи и отправилась в путь. Но ей не посчастливилось: в ту самую минуту, как она спустилась на несколько ступеней, ведущих в вестибюль, на большой лестнице в элегантной, опушенной мехом бархатной тальме появилась бабушка.
– Что это ты вся в белом во время глубокого траура, Гретхен? – воскликнула она. – Неужели ты выйдешь так на улицу?
– Нет, я иду в пакгауз, – твердо сказала Маргарита, бросив, однако, боязливый взгляд на контору, окно которой стукнуло.
– В пакгауз? – повторила советница, поспешно спускаясь с последних ступеней. – Так, мне надо прежде поговорить с тобой.