– Ошибаешься! Любовь к свободе не была мне привита чьим-то влиянием, она родилась вместе со мной. Это чувство у меня в крови и составляет часть моей души. – Улыбка мелькнула на ее губах. – Ведь говорят, что Рафаэль был бы великим живописцем, даже если бы родился без рук.
Потом, став вдруг опять серьезной, она перевела разговор на сообщение Герберта о Ленце.
– На чем же основывает старик свои притязания? – спросила она прямо. – Сколько мы ему должны?
– Повремени немного, ты все узнаешь, – ответил он нерешительно, всматриваясь в ее лицо и как будто колеблясь, не открыть ли ей все уже сейчас.
– Ах, это ведь, собственно, дело моего опекуна? – спросила она деланно равнодушно, однако щеки ее покраснели и голос прозвучал натянуто.
– У тебя еще нет опекуна, – возразил он, посмеиваясь.
– Да, пока никто не воспользовался этим преимуществом, от которого ты отказался.
– А, так и это уже тебе поведали? Ну да, я отказался, потому что мне противно все бесцельное.
– Бесцельное? Так бабушка права, говоря, что ты не захотел стать моим опекуном, потому что не надеялся сладить с моим безграничным своеволием?
– В этом, пожалуй, есть доля правды – у тебя не особенно хороший характер. – Он лукаво взглянул на нее. – Впрочем, я бы этого не побоялся и, конечно, справился бы с твоим «безграничным своеволием». Но есть другая причина, и ее ты узнаешь на днях.
Разговор был прерван драпировщиком, который пришел измерить полы в комнатах дедушки, так как ландрат хотел покрыть их новыми коврами, и Маргарита, воспользовавшись тем, что Герберт стал разговаривать с ним, выскользнула из комнаты.
– Да, ты права, Нетта, это чистое несчастье! – вздыхая, говорила Бэрбэ служанке в ту минуту, как Маргарита проходила в свою комнату мимо открытой двери кухни. – Да, грешно и стыдно, что никто у нас в доме не смеет пошевелить пальцем, чтобы помочь бедным людям! – сетовала старая кухарка, раскатывая тесто. – Подумай, что было бы, если бы я снесла старику и ребенку лапши? Но, боже сохрани, я этого не сделаю, никогда не решусь. Тот, в конторе, убьет меня на месте. – И она сердито всыпала еще горсть муки в тесто. – А старухе, должно быть, очень плохо: их служанка опять приходила к бассейну за льдом, и доктор приезжал сегодня, кажется, два раза. Вот увидишь, Нетта, старуха умрет, непременно умрет. Уж недаром так распевали у меня все утро горшки в печке – это всегда предвещает покойника в доме. Поверь мне, всегда!
Глава 24
На другой день в бельэтаже была суматоха. Везде сновали обойщики, маляры и трубочисты. Маргарита тоже была занята с самого утра, что было очень хорошо для нее, так как мешало предаваться размышлениям, лишившим ее сна, – почти всю ночь пролежала она с открытыми глазами и сильно бьющимся от тревожных мыслей сердцем.
В красной гостиной надо было развесить портреты. Впервые после того, как в галерее стоял гроб, тетя Софи открыла коридор за комнатой, где умерла госпожа Доротея, и Маргарита вошла туда вслед за ней с полотенцами и метелкой, чтобы самой протереть портреты.
Она содрогнулась при входе в мрачный коридор, ей стало жутко. Вспомнилось таинственное поведение отца, когда он заперся в комнате красавицы Доротеи; припомнились его загадочные намеки в ту бурную ночь, когда он сказал, что и буря не хуже солнца может осветить многое, что было скрыто; вспомнился и ужасный путь, который она совершила по старым скрипучим полам чердака пакгауза, когда бежала к внезапно умершему отцу. Все эти воспоминания снова потрясли ее, и сердце больно сжалось.
Она шла так робко и боязливо, словно шум ее шагов мог оживить фигуры предков на прислоненных к стенам портретах и унесенные вместе с ними в могилу тайны старого дома.
Портрет «дамы с рубинами», нетронутый бурей, все еще стоял, повернутый к стене, в углу за шкафом, как его тогда поставил отец.
После многих лишенных выражения ординарных лиц, с которых Маргарита уже смахнула пыль, красивое женское лицо, которое она увидела, повернув этот портрет, показалось ей еще более привлекательным. Встав перед ним на колени, она думала, что же могла сотворить эта женщина с большими выразительными глазами и улыбающимся ртом, чтобы через сто лет после смерти вызвать такой гнев, какой овладел при взгляде на нее покойным отцом в ту страшную минуту.
А вышедший в это время из красной гостиной работник Фридрих сказал, бросив боязливый взгляд в коридор:
– Каково, наша барышня стоит на коленях перед «дамой с рубинами»! Если б она только знала то, что знаю я! При жизни эта госпожа, должно быть, была настоящим дьяволом, оттого-то она теперь и выходит из рамы. Этот ужасный портрет надо было бы забросить на чердак, за трубу, пусть там и разгуливает сколько угодно.