Бэрбэ поспешила уйти, но на душе у нее стало вдруг очень скверно, ею овладело неопределенное чувство, будто она сделала большую глупость, и когда вслед за тем пришла тетя Софи и она все ей рассказала, та после первых же слов пришла в ужас.
– О, что ты наделала, несчастная Бэрбэ! – воскликнула она с гневом и, как была, в тальме и шляпе, побежала вверх по лестнице.
Она бы многое дала, чтобы избавить свою Гретхен от бурной сцены или, по крайней мере, увещеваниями и своим ходатайством хоть немного успокоить бурю, но опоздала: в ту самую минуту, как она входила в галерею, из красной гостиной появился Рейнгольд в сопровождении бабушки. Он сделал глубокий иронический поклон в направлении коридора, а госпожа советница крикнула:
– О, милая Грета, тебе, кажется, понравилось разыгрывать роль красавицы Доротеи! Недавно ты явилась в ее подвенечном платье, точь-в-точь как она представлена на портрете, а сегодня пугаешь людей, изображая «белую женщину»!
– Да, «даму с рубинами»! – добавил Рейнгольд. – Бэрбэ почти помешалась от испуга, увидев промелькнувший по коридору знакомый нам белый бурнус, и смутила весь дом. Да чего ж другого можно ожидать? Вы все в заговоре против меня и невольно выдаете друг друга!
При этих дерзких словах Маргарита показалась из коридора. Она ничего не возразила – смущение сковало ее уста.
– Обманщица! – набросился на нее Рейнгольд. – Так вот какими потайными ходами ты пользуешься? Хорошим вещам ты научилась, пожив вне родительского дома!
– Опомнись, Рейнгольд! – спокойно и с истинным величием остановила его Маргарита, направляясь к тете Софи, но он заступил ей дорогу.
– Так спасайся у своей гувернантки, ты всегда находила у нее защиту и помощь!
– И ты туда же, – не выдержала тетя Софи. – Вашей гувернанткой я не была никогда, – она как-то сухо рассмеялась. – Я не знаю ни французского, ни английского языков и светских манер у меня тоже нет, чем-то вроде сиделки я была для вас. Я оберегала вас, насколько могла, и не жалела своих сил. Когда ты целый год не мог ходить на своих слабых ножках, мои руки носили тебя по дому и двору, я никогда не доверяла тебя чужим людям. И вот теперь ты можешь бегать, но не на радость другим. Ты бегаешь, как тюремщик, и не только не даешь никому думать и жить по-своему, но даже дышать. Все должны плясать под твою дудку – старый дом Лампрехтов обратился благодаря тебе в смирительный дом. Ни в тебе, ни в твоем хлебе я не нуждаюсь и заберу с собой Гретель.
Слушая этот строгий выговор, молодой человек все ниже опускал голову в пушистый воротник шубы, и глаза его смущенно бегали по полу.
Он хорошо помнил, что, когда болел, тетя Софи просиживала неделями у его изголовья и днем и ночью, кормила его приготовленными ею самой кушаньями, потому что у него не было аппетита, носила его, уже семилетнего мальчика, по лестнице. Краска, разлившаяся вдруг по его бледным щекам, вероятно, была краской стыда.
Но советница возмутилась.
– Неужели вы думаете, что мы отпустим с вами свою внучку? – спросила она рассерженно. – Это несколько смело и опрометчиво, моя милая! Я думаю, что богатая наследница и сама не решится переселиться в первую попавшуюся бедную каморку.
Тетя Софи иронически усмехнулась.
– Можно только порадоваться за государство, что вы не оценочный комиссар, госпожа советница! Положение вовсе не так дурно, как вы себе его представляете, – недаром же я тоже ношу имя Лампрехтов! Заметьте, я это говорю только для того, чтобы снять с себя обвинение в смелости и опрометчивости.
Маргарита подошла и нежно обняла свою милую тетку.
– Бабушка ошибается, – сказала она. – Я вовсе не богатая наследница, как все считают, и буду от души рада поселиться в бедной каморке, чтобы жить с тобой. Но мы пока не можем покинуть этот дом: я должна выполнить свою миссию, а ты – помочь мне, тетя.
– Но путь твой для выполнения миссии с нынешнего дня будет закрыт, Грета. Я велю заделать дверь на чердак пакгауза – она совершенно бесполезна, и положу всему конец. Должен же я наконец позаботиться о своем покое, – сказал Рейнгольд, плотнее запахивая на груди шубу, словно ему было холодно, и направляясь к выходу. Слабо шевельнувшееся в нем доброе чувство было подавлено. – Впрочем, мягко говоря, с твоей стороны довольно бессовестно говорить, что тебе мало достанется из наследства, – прибавил он, оборачиваясь к ним. – Ты получаешь гораздо больше, чем полагается дочери по закону. Если бы папа сделал заблаговременно духовное завещание, что было обязательно относительно меня, его преемника по торговле, то дела теперь обстояли бы иначе и мне не пришлось бы выплачивать тебе такие огромные деньги.