Теперь девочку подняли прелестные руки, и тетя нежно поцеловала ее. Потом она, тихо шурша темным платьем из тяжелого шелка, подошла к мужчине и положила руку ему на плечо.
– Иоахим, – позвала девушка тихо и, нагнувшись, заглянула в его лицо. Он вздрогнул и вскочил со стула.
– Клодина! – воскликнул мужчина с видимым испугом. – Сестренка, ты не должна была приезжать сюда… Смотри, я легко переношу это, не обращаю внимания, но как должна страдать ты, видя разорение всего, что любила! Бедное, бедное дитя, как больно мне видеть твои заплаканные глазки!
– Всего несколько слезинок, Иоахим, – сказала она с улыбкой, но в голосе ее была печаль. – В слезах моих виновата вороная, привозившая почту. Представь себе, верное животное узнало меня, когда я проходила мимо…
– Да, наш добрый Петр ушел, тетя, – сказала маленькая Эльза. – Он больше не придет, и кареты тоже нет, а папа должен идти пешком в Совиный дом.
– Он не пойдет пешком, я приехала в экипаже, – утешила ее тетя Клодина. – Я не буду раздеваться, Иоахим.
– Я и не могу просить тебя об этом в чужом теперь доме. Мне даже нечего предложить тебе, чтобы освежиться. Кухарка в последний раз сварила нам к обеду суп и ушла на новое место. Ты получишь здесь одни неприятности, которых могла бы избежать, и нескоро отделаешься от тяжелых впечатлений, когда вернешься ко двору.
Она решительно качнула красивой головой:
– Я не вернусь ко двору, а останусь с тобой.
Герольд вздрогнул.
– Как со мной? Ты хочешь разделить со мной мой нищенский хлеб? Никогда, Клодина, никогда! – Он отстранил ее рукой. – Наша прекрасная лебедь, радость стольких людей станет томиться в «Совином гнезде»? Не считаешь ли ты меня безжалостным человеком, если решила, что я соглашусь на это? Я охотно, с легким сердцем иду в твой дом, который ты мне великодушно предложила в качестве убежища, – уверен, он примет меня гостеприимно, – и у меня есть дело, которое придаст вкус сухому хлебу и позолотит старые стены. Но ты, ты…
– Я предвидела твои возражения и потому не предупредила, – ответила Клодина и посмотрела ему в лицо своими красивыми глазами, опушенными длинными ресницами. – Я хорошо знаю, что не нужна тебе, нетребовательному отшельнику. Но что будет с маленькой Эльзой?
Иоахим испуганно взглянул на девочку, надевавшую войлочный плащ, который носят тюрингские крестьянки.
– Ведь там живет фрейлейн Линденмейер… – сказал он нерешительно.
– Горничная нашей бабушки – хороший, преданный человек, но она стара и слаба, и мы не можем поручить ей смотреть за ребенком. Какое воспитание может дать девочке добрая мечтательная старушка? Ты подумал об этом? – продолжала она с грустной улыбкой. – Нет, дай мне загладить свою вину! Я не должна была ехать к ее высочеству, следовало сразу отклонить предложение стать фрейлиной и остаться с тобой, чтобы удержать, что еще возможно… И тогда уже дела в Герольдгофе были плохи.
– А брат твой по глупости привез из Испании избалованную жену, которая страдала от германского климата, пока ангел освобождения не унес ее от земных бедствий, не так ли, Клодина? – с горечью добавил он. – К тому же он оказался плохим хозяином, бесполезным человеком. Он изучал травы и цветы под микроскопом, воспевал их красоту, забывая, что прежде всего они должны служить хорошим кормом. Конечно, все это так! В худшие руки, чем мои, не могло попасть уже и так полуразоренное имение, но чем я виноват, что во мне не оказалось ни капли крестьянской крови, всегда уживавшейся с благородной кровью моих предков? Земледелием и скотоводством создавалось богатство Герольдов, ныне утраченное, и я должен стыдиться перед последним работником, который в поте лица обрабатывает свой клочок земли. Я ничего не беру с собой, кроме пера и горсти мелочи, чтобы прокормить себя и дочь, пока не будут изданы мои рукописи. Поэтому и работаю с лихорадочной поспешностью.
Он замолчал, с горькой улыбкой подошел к молодой девушке и положил ей руки на плечи.
– Видишь ли, дорогая моя сестрица, мы теперь с тобой перелетные птицы. Еще детьми мы инстинктивно избрали себе разные пути: я – мечтатель, задумчивый звездочет, ты – соловей со звонким серебристым голосом, предмет всеобщего поклонения, вызывающий восхищение и поступками, и внешностью… А теперь ты приходишь ко мне, рассеянному человеку, живущему своими книгами, и хочешь забиться в Совиный дом… – Он энергично покачал головой. – Даже не подходи к старому дому, Клодина, возвращайся обратно. У меня онемели ноги от сидения в этом углу, куда я спрятался от людского шума, и переход в Совиный дом будет мне полезен, а мою дочку понесет верный старый Фридрих, если ее ножки устанут. До свидания, Клодина!