Эйлерт замолчал в надежде, что Джастин довольствуется и этим пояснением, но вампир продолжал с любопытством буравить его взглядом. Вздохнув, монах продолжил:
— Потом как-то спросила меня, могу ли её грамоте научить, — глаза Джастина многоречиво полезли на лоб. — Я было посмеялся — девки грамотой редко интересуются. Она, как и давеча перед тобой, обиделась, прослезилась. Сказала, что по книжкам выучиться хочет. О мире узнать, о травах целебных, о чудесах и науки достижениях, — старик мимолетно улыбнулся, вспоминая этот разговор. Его подобные заявления удивили не меньше Джастина, но к тем, кто к знаниям тянется, он всегда чувствовал сильную симпатию. Не обращая уже внимание на реакцию вампира, продолжил:
— Сначала подумал, что поиграется и бросит эту затею — но она упрямой оказалась и довольно сообразительной. Память хорошая, голова соображает, даже с логикой дружит, — Эйлерт сам не зная почему, начал пытаться убедить Джастина в том, что все сложилось так как должно и быть.
Проклятый в свою очередь внимательно слушал, но эмоций никаких не выражал. То ли не чувствовал ничего, то ли на мертвом лице ничего не отражалось.
— Да и мне веселее, чем одному. Так она у меня здесь периодически и живет — комнатушку ей выделил. Хозяйство ведет, прибирается, а я ее грамоте учу и старыми байками развлекаю. И ей полезно. И мне не скучно, — подытожил монах, начиная немного сердиться на Джастина, застывшего как статуя. — Ну что, доволен пояснением, или привести? — спросил Эйлерт стараясь голосом дать понять, что и так уже рассказал все что только можно.
— Приведи, если не уснула, — Джастин заметил беспокойство монаха, но ему хотелось все-таки услышать ее версию событий. Понятно было, что Эйлерт ее пытается защитить как может, но он же не желал ей зла. Было просто любопытно. О том, что девочке рассказ может даться тяжело, вампир даже не предполагал. Как и брат, начал с возрастом утрачивать способность понимать чужие эмоции.
Эйлерт помедлил немного: вдруг Джастин передумает? Но тот выжидающе глядел на монаха не моргая. Старик со вздохом встал и отправился вслед за Есенией. Кто знает, что нелюдю в голову взбрело… Этот, вроде бы и не злобный, но все же кровопийца, как и Князь. Спорить боязно, тем более, что сам вопрос задал. Наврать — еще хуже.
Нашел ее, где и ожидал — в комнатушке, тихо всхлипывающей в подушку. Присел на край, стал ласково гладить по спине.
— Ну полно тебе горевать, девица. Давай-ка умойся, в руки себя возьми и иди обратно. Господин говорить с тобой хочет, — Эйлерт старался вложить в голос как можно больше теплоты и подбадривания, но с опозданием сообразил, что слова снова выглядят как нравоучение.
Есению прошиб холодный пот, даже рыдать перестала. А что если он про Ярека выведать хочет? Что Волки, что бледные ложь за версту чуют. Наказывают сурово. По осени одному кляузнику язык прижигали при всех. Или, что еще хуже, домой к дядьке отправит, а Ярека сейчас дома нет, чтобы ее защитить.
— Не пойду! Я сейчас убегу на улицу лучше, авось заскучает — уйдет, — Еся приподнялась на локтях с подушки, и посмотрела на Эйлерта как загнанный заяц.
— Цыть, девка! Негоже старшим перечить, — немного переигрывая, грозно сказал Эйлерт. Затем, уже мягче, видя что девочка вздрогнула от его слов и вот-вот опять расплачется, объяснил. — Да и куда ты пойдешь в такой мороз? Мне тебя лечить потом? И думаешь, что он живое существо снаружи не заметит? Нет уж, давай-ка, иди коли зовет. И отвечай правдиво.
Делать нечего. Умылась, кое-как волосы поправила, пошла за Эйлертом обратно в зал заплетающимися от страха ногами.
Джастин тем временем, слегка присев на свободное от бумаг место на столике, с невозмутимым видом листал книгу с гербарием, заложив пальцем одну страницу. Когда заметил вошедших, к закладке вернулся, вытащил засохший цветок нежно-голубого цвета в форме сложного колоса.
— Эйлерт, можно я у тебя его одолжу безвозвратно? То есть, этот засохший, сейчас заберу, а потом, как весна начнется, найдем тебе новый в коллекцию? — Джастин понимал, что отказать ему никто не откажет, но не спросить разрешение не мог.
Приняв кивок головы за утвердительный ответ, он вынул из ножен один из кинжалов, переместил его в сапог, и аккуратно убрал свой хрупкий трофей в прорезь. Когда закончил, с интересом обратился к Есении:
— Ну так что, почему не дома ночуешь?
— Траян в деревне стал чаще бывать, — тихо, уткнувшись взглядом в пол, произнесла девочка, — а брата сегодня дома нет.