После длинной паузы Сергей сказал:
- Да, усилиями большевиков и немцев, генофонд нащей нации подорван. Ведь гибли и уходили туда, - он указал на небо, - лучшие.
По-прежнему был разгар белых ночей, но туристы рано разошлись по своим каютам, и былого веселья уже не было.
ГЛАВА IV
После поездки на Север они смогли встретиться только осенью. В октябре прозвучал звонок Ларисы:
- Мой муж на несколько дней собирается на какой-то симпозиум в Ленинград. Подумай. Если есть желание – приезжай.
- Желание есть всегда.
- Тогда буду ждать. Можешь даже домой ко мне приехать. Сына на осенние каникулы могу отправить к бабушке во Владимир.
- Нет-нет, только не это! Домой не приеду. Дом – это святое. Давай, бронируй номер в «Братиславе».
- Ты, наверное, прав.
*****
Лариса пробыла в номере с Сергеем целый день. Поздно вечером, уходя домой, она сказала:
- Es war wundervoll. Все прекрасно. Люблю с тобой заниматься сексом. Но, даже я, такая любвеобильная, немного устала. Давай завтра выйдем в город, погуляем, может, сходим куда-нибудь. Я так понимаю, что ты толком и Москвы-то не знаешь.
На следующий день, в условленное время Сергей прохаживался возле гостиницы. Лариса, как всегда пунктуальная, появилась за две минуты. Они пересекли Смоленскую площадь и пошли гулять по Старому Арбату, который сделали уже пешеходным. Власти города, наверное, мечтали сделать из него московский Монмартр. Но получилось как всегда – «по-русски».
Рядом с выставленными многочисленными работами художников, плотно стояли лотки с расписными матрешками, деревянной Хохломой, Федоскино, Гжельским фарфором, Уральскими самоцветами, различными сувенирами и бижутерией. Матрешки можно было купить с портретами Ленина, Сталина, Горбачева и Ельцина. Много было лотков с советской символикой – от знамен с Лениным, Марксом и Энгельсом, до вымпелов: «Лучшему по профессии» и «Бригаде коммунистического труда».
Практически, можно было купить любую награду, от значков «Победитель социалистического соревнования», до высших боевых орденов и медалей. На выбор продавалась любая военная форма, от рядового, до генерала. Среди антиквариата много было фарфора, бронзы, серебра, хрусталя и самоваров. Коллекционеры и нумизматы продавали почтовые марки, открытки и монеты.
Продавцы всего этого отдавали предпочтение иностранцам, которых здесь прогуливалось немало. Советские деньги стремительно теряли свою ценность, и на первое место вышел доллар или по-другому «бакс».
Много было обменщиков валют, музыкантов, певцов, бродяг, попрошаек, карманников, наперсточников, шулеров и другого сброда со всего Союза.
Во весь человеческий рост стояли большие фото Горбачева и, ставшего в последнее время популярным у народа, Ельцина, с которыми можно было сфотографироваться, взявшись за руки или даже обняв их.
В одном грязном переулке сидела толпа юных ребят и девушек возле портрета своего недавно погибшего кумира, музыканта и певца Виктора Цоя. Они пели известную его песню «Перемен! Мы ждем перемен!». Вокруг портрета было много цветов и горели свечи.
Лариса показала дом-музей, куда после венчания приехали жить Пушкин и первая красавица Москвы – Наталья Гончарова.
- Да-а-а, колоритно здесь у вас! «Ах, Арбат, мой Арбат! Ты – мое отечество». Так, кажется, Окуджава пел?
- К сожалению, Москва становится все хуже, грязнее и криминальнее. Впрочем, как и вся страна.
- А куда мы дальше пойдем?
- Куда ты пожелаешь?
- Я никогда не был в Третьяковской галерее. Давно хотелось её посмотреть.
- Нет проблем. Идем смотреть галерею.
С центра, мимо Театра Эстрады, они пошли пешком в Замоскворечье, в Лаврушинский переулок. По пути Лариса, как профессиональный гид, рассказала Сергею о том, что к середине девятнадцатого века Москва уже сильно нуждалась в музее произведений искусств. И вот в мае 1860 года малоизвестный московский купец, Павел Михайлович Третьяков, составил завещательное письмо, согласно которому в случае его неожиданной смерти большая часть его капитала должна быть употреблена на устройство в Москве «Общественной картинной галереи». Этот молчаливый и скромный человек, не ища благодарности, а, наоборот, избегая всяких изъявлений благодарностей, совершил дело национальной важности. Он видел в этом свой нравственный долг перед русским народом. «Нажитое от общества должно вернуться народу в каких-либо полезных учреждениях» - говорил он. Этот купец не имел ни специального образования, ни связей в художественных кругах, - ничего, кроме истинной любви к живописи. Художникам он говорил: «Мне не нужно ни богатой природы, ни великолепной композиции, ни эффектного освещения, никаких чудес. Дайте мне хоть лужу грязную, да чтобы в ней правда была, поэзия».