- Какая разница, где мы встретились? Ведь смысл в другом. А рестораном ты меня не удивишь, сам знаешь.
Лариса постучала своими изящными сапожками, стряхивая с них снег:
- Ветрено и холодно. В машине сын – там не поговоришь.
- Тогда пойдем в вагончик. Там тепло.
Они зашли в прокуренную и грязную бытовку. В углу была сооружена печка с электротэнами, обложенными огнеупорными кирпичами. Сергей открыл окно и немного проветрил помещение. Затем собрал карты и домино, смахнул со стола хлебные крошки и вытер скамейку для Ларисы. Она присела и покосилась по сторонам:
- Да-а, условия у вас здесь определенные… А где же вы отдыхаете?
- Здесь же в вагончике и спим. На фуфайках, на столах, на полу. Не удивляйся, так почти все гастарбайтеры живут. Извини, это не твой «Интурист».
Они сидели напротив и долго смотрели друг на друга. Сергей смотрел на Ларису и чувствовал, как что-то теплое разливается внутри и подступает к горлу. Но, в то же время, и холодок отчуждения присутствовал. Это была та Лариса и уже не та. Наконец-то, она промолвила:
- Сережа, изменился ты сильно. Жизнь видать тебя потрепала.
- Что поделаешь с этим… Гримасы жизни. А ты такая же красавица!
- Ладно, давай рассказывай. Твою работу я увидела. А как твои семейные дела? Наверное, женился, и все устроилось? Ты так долго молчал. Мог бы за это время и весточку дать. Это мы с тобой не виделись, считай, лет шесть.
- Мы с тобой не виделись шесть лет и пять месяцев. А позвонить не мог. Там, где был, переговорных пунктов не было. Закурить можно?
- Пожалуйста, кури.
Сергей закурил, держа в руке зажигалку с эмблемой «BMW».
- Неужели, это та зажигалка? Как ты смог её сохранить?
- Да, вот так, смог. Сохранил.
Немного помолчал, собираясь с мыслями, затем заговорил:
- Тогда, в начале девяносто второго года, когда началась вся эта вакханалия с развалом страны, если ты помнишь, мы еще созванивались. Украина провозгласила свою «незалежність» и стала отгораживатся от России. Появились границы. Будь они прокляты эти границы и те деятели, которые их придумали. На шахте, как и везде, стало плохо. Выплаты зарплат задерживались постоянно, цены взвинтились на все. Мне стыдно было признаться перед тобой, что я не мог к тебе приехать. Хотя и очень хотел. Просто на поездку в Москву не было денег. И дочери надо было помогать. Она тогда школу заканчивала. Нам, работягам, становилось все хуже и хуже, а начальство жировало. Начался большой беспредел. Вместо райкомов в стране стали править братки и депутаты. На нашем угле много денег было наворовано. Но ничего нельзя утаить. Наш начальник шахты оказался из тех, что спать ложился коммунистом, а проснулся авантюристом. Стал воровать по-крупному. Купил себе апартаменты в Донецке и в Киеве. Знакомые ребята, строители, которые ездили ремонт делать в Киев, проболтались. Мы все больше стали возмущаться и требовать собрания и отчета. На собрании переизбрали председателя нашего профсоюза. Он в спайке одной был с начальником. Меня тоже избрали в какую-то комиссию. Как-то терпение наше лопнуло, и мы пошли к начальнику. Стали требовать своего, честно заработанного. Вел он себя как барин. Перешли на повышенные тона. Он стал нас из своего кабинет выгонять и выталкивать. Меня пихнул. Ну, я и не выдержал такого хамства и со злости ему врезал. Немного, только два раза ударил. Его холуи меня скрутили и вызвали милицию. Те быстро приехали, арестовали меня и отвезли в райотдел в «обезьянник».
- Что это еще такое? – спросила Лариса.
- Камеру предварительного заключения так называют. Чтобы другим неповадно было, начальник решил на мне отыграться и ускорил дело. Были сняты побои и открыли уголовное дело на меня. В СИЗО, то есть в следственном изоляторе, провалялся я на нарах недолго. Состоялся суд, и влепили мне два года общего режима по сто второй статье УК: «Умышленное средней тяжести телесное повреждение». Хотя никаких длительных проблем со здоровьем у него не было. О какой законности может быть речь, если начальник шахты с председателем суда водку пьет и в одной баньке с девочками париться?
Там, в лагере, я старался работать и вести себя хорошо. Знаешь, ведь только на словах эта гнилая система называется «исправительно-трудовые лагеря». Никто там ничего не исправляет и не воспитывает. Там происходит почти поголовная порча людей. Может быть, за редким исключением. Я хотел быть таким исключением. Я замкнулся, никого к себе не допускал. Все мечтал, что быстро пролетят эти два года, и опять увижу тебя. Но обстоятельства были выше меня. На самом деле, эти места – это канализация, отстойники общества, скопище жестокости, злобы, несправедливости, всего плохого. А когда в стране начался великий беспредел, то и у нас на зоне пошли изменения. В еще худшую сторону. Из числа рэкетиров и бандитов появилась молодежь, которая отказывалась признавать жизнь «по понятиям». Отморозки полные, жестокие, наглые. Были у меня несколько стычек с такой приблатненной шпаной. Я знал, что мне готовится «темная» и поэтому всегда носил под фуфайкой кусок арматуры. В общем, напали они на меня в темном месте. Тому, кто был с заточкой, я перебил руку, другому ребра поломал, а третий убежал. Меня в карцер, а их в лазарет. Был новый суд и новый приговор. Хотел доказать, что эти подонки на меня напали первыми, что я действовал в пределах необходимой обороны, но все было бесполезно. Все показания были против меня. Припаяли мне еще три года. Перевели из Донецкой области в Луганскую, но уже в лагерь усиленного режима. Произвол везде полнейший – и в судах, и на зонах. Рассказывать об этом слишком долго и бессмысленно. Могу только сказать слова Хо Ши Мина: «Когда открываются ворота тюрьмы, то оттуда вылетает дракон». Жизнь человеческая там и ломаного гроша ни стоит. И еще неизвестно, кто там лучше – те, кто там сидит, или те, кто их охраняет.