— Но кто же убил Марину? — удивилась Галина.
— Марину убила она сама. Узнав, что она в больнице, Людмила изредка ей звонила, справлялась о здоровье, жаловалась на то, как ей плохо. Это ужасно на Марину влияло. Ее мучила совесть, подскакивал сахар. Марина поняла, что в отчаянии она искала справедливости, а по сути лишь мстила. И всем сделала плохо, не сделав себе хорошо.
— И когда же она это поняла?
— В тот день, когда Людмила к нам в гости пришла. Марина ее и вызвала. Как бы там ни было, но Людмила любила своего Сасуняна, а ругала его со зла. Когда волна ненависти спала, пришла боль. Боль пришла и к Марине. Марина в это время жила у меня и мои книги читала. Зачем она позвала Людмилу, понятия не имею, но Людмила ей слезно призналась, что любит она покойного Сасуняна и плохо ей без него. Тут у Марины в первый раз сахар и подскочил.
Галина зашлась от ужаса:
— Вот что делает с человеком совесть! А я, признаться, тебе не верила!
— Да, совесть человека может убить, — констатировала Далила и, взглянув на подругу, спросила: — Семенова, что с тобой? Ты побелела.
Та отмахнулась:
— Да так.
— А ну, не юли. Хочешь сгореть в муках совести?
— Ой, — завертелась Семенова, — видимо, придется признаться. То платье, ну помнишь, сиреневое, что Граблин мне подарил?
— Ну, не тяни.
— Оно не от Диора, на барахолке купили.
Далила ее успокоила:
— Я сразу так и подумала.
Галина каялась дальше:
— А то розовое, с черным пушком на воротнике, ну помнишь, что я месяц назад купила?
— Помню, — подтвердила Далила.
— Так вот, розовое не с барахолки и оно не за тридцать долларов, а за триста.
— Ага, оно-то как раз от Диора! — прозрела Самсонова. — И купила его ты на деньги, подаренные тетушкой Марой твоей Ангелинке!
Галина, в позе кающейся Магдалины, горестно подтвердила:
— О да! Не устояла!
— Ладно, подруга, — сказала Далила, — тогда я тоже тебе признаюсь.
Семенова ожила:
— Давай поскорей!
— Мы с Матвеем не просто встречаемся. Мы с ним решили через месяц сходиться.
— А почему не сейчас?
— Сейчас скандалы с бывшей женой ему ни к чему.
Галина немедленно подытожила:
— Ага, Ирина у вас уже бывшая.
— Ну, примерно так, — виновато улыбнулась Далила.
— А как же Козырев? Неужели Сашку совсем забыла? Неужели не любишь уже?
— Я его никогда не любила, — отмахнулась Далила и со вкусом продолжила: — Мы решили, что Матвей должен быть в форме, у него много работы перед командировкой в Германию. Мы даже почти не встречаемся из-за этого. А вот когда он вернется из командировки, то вернется ко мне, а не к Ирине. Так-то вот, поняла?
— Поняла! — радостно улыбнулась Галина. — Ну, раз мы совесть свою облегчили, айда лопать торт?
— Айда! — согласилась Далила.
Сели за стол. Ангелину усадили в ее любимое высоченное кресло, Далила с крестницей рядом пристроилась, Галина, вооружившись ножом, начала резать торт. В этот возвышенный, священный момент заиграл мобильный звонок.
— Моцарт, это не мой, — прислушавшись, бросила Галина подруге, прицеливаясь откромсать от торта новый кусок.
Далила торопливо припечатала трубку к уху и радостно завопила:
— Козырев?! Это ты? Встретиться? Конечно, могу! Когда? А почему не сегодня? Почему не сейчас? Я абсолютно свободна!
— Черт возьми! — возмутилась Галина. — Разве не видит она, режу торт! Разве Козырев не подождет? «Почему не сейчас? Я абсолютно свободна!» — передразнила она подругу, зверски врезаясь ножом в бисквит.
Далила потрясла телефоном, чмокнула Ангелинку и уже на бегу прокричала Семеновой:
— Извини, я ухожу!
Когда хлопнула дверь, Галина растерянно спросила у торта:
— И кого из нас надо лечить? С мужем она сходится! Козырева не любит она!
В этот миг раздался телефонный звонок — это Далила, выбивая каблучками из ступеней чечетку (лифт не работал), звонила подруге, хотела очистить совесть.