Мать Ирины была грузинского происхождения. И во внешности ее дочери было заметно присутствие южной крови. Лицо с тонкими чертами казалось даже суровым, если бы не припухлый мягкий рот. Кожу вокруг глаз словно кто-то подкрасил темной краской, оттого они выглядели еще более огромными, «театральными».
На одном из благотворительных базаров, устроенных Шереметевыми в их Фонтанном дворце, Ирина, среди других, продавала сувениры и поделки, изготовленные дамами-рукодельницами. Выбрав из этого вороха забавного Пьеро в шелковом балахончике, старый приятель ее отца положил в корзинку девочки крупную купюру, улыбнулся и сказал: «Какая же у Васи милая дочка!»
За спиной Ирины, как часовой на посту, стоял ее неизменный кавалер Павел Шереметев. Когда все оказалось распроданным, он нетерпеливым шепотом сказал ей на ухо:
— Да пойдемте же… Вы сами просили, чтобы я показал место, где Кипренский Пушкина рисовал.
Ирина, обернувшись, кивнула головой, и они незаметно улизнули от гомонившей толпы.
В этой полукруглой, с окном, выходящим на Фонтанку, комнате было пустынно и тихо. Оглядевшись, Ирина задумчиво сказала:
— Кипренский вот сюда Пушкина посадил — так, чтобы свет на лицо падал… Вы на портрете видели — у него глаза совсем голубые.
…Сколько Ирина помнила себя, столько же она помнила и Павла. Их семейства дружили много лет. Несколько старше возрастом, он взял над юной подругой права покровителя и защитника от свар и недоразумений с родными братьями.
Благодаря своему рыцарю маленькой Нарышкиной на детских балах никогда не приходилось скучать, ожидая приглашения на танец. У нее всегда был свой верный кавалер.
Годы шли. Ирина все больше напоминала грузинскую княжну с гагаринских акварелий — очень высокая, с невообразимо тонкой талией, она вызывала банальное, но, в сущности, очень верное сравнение с гибкой лозой.
В ее облике было нечто загадочное, сдержанное, не дающее повода к фамильярности. Подружки шептались, стреляли глазками, уже вовсю кокетничали с молодыми людьми — Иринино же место в компании сверстников оказывалось всегда немного на отшибе.
Подруг у нее почти не было, и она этим совсем не тяготилась. А вот с Павлом продолжала дружить, хотя встречаться доводилось много реже прошлого. Но зато тогда разговорам не было конца.
В их характерах и пристрастиях оказалось немало похожего. Оба избегали толпы, шумных сборищ, были романтичны, любили музыку, стихи и обладали развитым воображением. Такое сходство заставляло ценить общество друг друга. Приятно было знать, что есть человек, с которым можно говорить и доверять то, что не скажешь никому.
Павел продолжал себя считать влюбленным в Ирину. Иногда это чувство как будто ослабевало под напором новых обстоятельств, впечатлений и разлук — он часто ездил по поручению отца то в одно, то в другое имение в разные концы России, путешествовал за границей.
Однако стоило ему задержаться с письмом Ирине или долго не получать от нее весточки, как он тут же ловил себя на беспокойстве, плохом настроении. Это требовалось незамедлительно исправить, и Павел садился за стол.
Письма к Ирине выходили самыми длинными. Помимо всякого рода описаний они содержали его размышления по поводу собственной жизни. Правильно ли он сделал, что нарушил шереметевскую традицию и, прослужив какое-то время в гвардии, подался в университет? Признавался, что начал посылать в журналы научные статьи и некоторые из них даже напечатали.
Понятно, что в двадцать лет хочется поговорить и о другом, но Ирина была против любовных излияний, порой даже намекала: мол, ему надо бы завести девушку и тогда все станет на свои места. Он замолкал, письма вновь обретали дружеский характер, а потом, изнывая от того, что давно уже не видел ее, забывал о своих обещаниях не касаться сердечных тем. И все начиналось сызнова.
…В восемнадцать лет Ирина была взята в Зимний дворец фрейлиной. Она быстро обратила на себя внимание и при дворе Николая II считалась одной из первых красавиц. Помимо прелестной наружности природа наделила ее пленительной женственностью и редким обаянием, под которое подпадали все: старики, дети, слуги, генералы, самые злоязычные дамы. Было что-то необыкновенно привлекательное в ее обращении, непреднамеренном, естественном и простом.
Стоит ли говорить, какое количество поклонников сразу появилось у Ирины и сколько любопытных глаз следило за тем, что из всего этого выйдет…
Спустя два года после того, как молодая Нарышкина стала появляться на балах в Зимнем, в доме одного из самых богатых и влиятельных людей империи графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова разразился скандал. Причина, вызвавшая его, оказалась совершенно невероятной для семейства, давно снискавшего в высшем свете репутацию почти идеального.