Для сообщений всякого рода по округе, даже если это составляло верст шестьдесят — восемьдесят, хозяйка Спасского использовала назначенного ею «собственного господского скорохода». Эту должность исполнял отысканный ею в одном из имений немой великан, крестьянин Андрей, тот самый, который станет прототипом Герасима в рассказе ее сына «Муму». В любую погоду, под дождем, ветром или в стужу, шел посланец, неся хозяйкино приглашение в гости или просто несколько любезных строк, написанных самовластной рукой.
«До сих пор живо представляется мне, как по дороге, ведущей к нашему дому, шагает гигант с сумкой на шее, с такою же длинной палкой, как он сам, в одной руке, а в другой — с запиской от Варвары Петровны», — вспоминала одна из воспитанниц хозяйки Спасского, выданная ею замуж в соседнее имение.
То и дело «собственный господский скороход» отправлялся за много верст по приказу своей госпожи к некой даме, крепостные которой умели особым образом готовить гречневую кашу, очень полюбившуюся Варваре Петровне, и возвращался с вожделенным горшочком в руках.
Эти курьезы из повседневности богатого имения соседствовали с куда более печальными фактами. У строгой владычицы сотен крепостных Спасского имелась своя «полиция». Сюда набирали отставных солдат, прошедших жестокую «фрунтовую» школу, они умели пороть и знали все тонкости этого страшного дела. Именно они приводили в исполнение наказания, назначенные барыней, которая сама, впрочем, в отношении слуг никогда не прибегала к самоличной расправе, а делала исключение лишь для сыновей.
Вспоминая себя еще совсем мальчишкой, любимец Варвары Петровны с горечью говорил о наказаниях, которые привели его к мысли даже бежать из дома. Случайно остановленный учителем-немцем, он рассказал ему о своих горестях. «Тут добрый старик обласкал меня, обнял и дал мне слово, что больше меня наказывать не будут, — писал Тургенев. — На другой день, утром, он постучался в комнату моей матери и о чем-то долго с ней беседовал. Меня оставили в покое».
…Как говорят мемуары, «проживая круглый год безвыездно в деревне, Тургеневы славились в окрестности, в среде мелкопоместных помещиков, своим гостеприимством и радушием. Летом, в воскресные и праздничные дни, около ограды церкви села Спасского еще с раннего утра стояли коляски, линейки и тележки, в которых прихожане Спасского приезжали к обедне, по окончании которой все они, если была хорошая погода, направлялись пешком к дому Тургеневых, чтобы поздравить их с праздником и позавтракать». Другие приезжали к обеду. А потом все ужинали и развлекались.
Любивший столичные увеселения и, пожалуй, тосковавший по ним в орловском захолустье, супруг Варвары Петровны распорядился соорудить в саду театральную сцену. Ее сколотили прямо под развесистыми яблонями. На ветвях развесили разноцветные фонарики, а дощатый помост обставили плошками, которые вечерами таинственно мерцали, подсвечивая то, что происходило на сцене.
Играли, разумеется, на французском языке. Сергей Николаевич сам выбирал пьесы, назначал знакомых дам и барышень на роли героинь, репетировал, оговаривал с ними, кому в каком костюме следует быть. Тот же, кто имел недурной голос, получал возможность исполнить и сольную партию под аккомпанемент крепостных музыкантов.
Иной раз получалось, как в настоящем театре. Публика от души аплодировала, актрисы-помещицы в качестве гонорара получали роскошные букеты из спасских оранжерей.
Что и говорить, Сергей Николаевич сделался личностью весьма популярной. Женский щебет вокруг него не умолкал. Он всегда умел вести себя: был любезен, но с некоторой прохладцей, одаривал, никогда не повторяясь, комплиментами, однако же на самом деле никто не мог сказать, на ком из орловских прелестниц он дольше всего задерживает свой русалочий взгляд.
О, этот русалочий взгляд! Как знала его силу Варвара Петровна, силу неотвратимую — ту, что для нее приговор, казнь, конец жизни. Потому что она сама не знала, что сделает, если уличит его в измене, страшилась о том и думать.