В дневниках Варвары Петровны есть записи, куда более важные для понимания ее внутреннего мира. Они свидетельствуют о том, каким огромным моральным грузом стало для нее рождение незаконного ребенка.
Вера в нерасторжимость брачных уз все еще владела ею. Под грузом раздражения и обид на мужа продолжала жить любовь к нему, мертвому. За долгие годы супружества она не растратила и малой толики этого чувства. Теперь, задним числом, она оправдывала его злосчастную связь с Шаховской: эти «пиетки», как она презрительно называла поэтесс, и других уморят, и сами умрут.
И чем больше убеждала она себя в этом, тем сильнее пригибало ее к земле сознание собственной вины — рождение внебрачного ребенка. В глазах Варвары Петровны ее «прелюбодейство» вырастало в грех незамолимый — ни перед Богом, ни перед мужем. Его неверности касались его самого. У нее же имелся собственный счет к себе. Умея жестко судить других, она и к себе была безжалостна. Ее терзала мысль, что не только она, но и Варя, «дитя греха», будет наказана.
И, презирая людской суд, она обращалась к Той, в милость которой единственно верила:
«Пресвятая Дева! К Тебе, к Тебе одной осмеливаюсь вознести свои молитвы. Тебе известно несчастье ее рождения, о Мария, но Твое святое участие не станет от этого менее нежным и воспрощающим, вина матери не будет вменена ребенку, и в Твоей неистощимой кротости Ты решишь, что угрызения совести виновной женщины, могут заслужить ее прощение.
До того как Ты была призвана в небесную обитель, Ты жила на земле, Ты знаешь нашу жизнь, наши горести, Твое сердце истерзано кровавыми ранами, Ты одна перестрадала муки, уготованные для всех женщин на земле. Услышь меня, Мария!»
Всем терзаниям рано или поздно приходит конец. Смерть мужа, прежние обиды, все тяжелое, что было связано с супружеством, отходило в прошлое, вытеснялось новыми, куда более приятными впечатлениями.
Переехав в Петербург, где учились сыновья, Варвара Петровна с удовольствием окунулась в столичную жизнь, старательно налаживая связи с прежними знакомыми Сергея Николаевича. Среди гостей Варвары Петровны был, например, человек, очень уважаемый в самых высоких сферах, — командир Кавалергардского полка, член Государственного совета, генерал Р.Е.Гринвальд.
Тургенева, не вхожая в дома аристократии, где некогда с удовольствием принимали ее красавца мужа, все же старалась свести знакомства с людьми интересными и авторитетными в хорошем обществе.
Ей, например, пришло в голову вышить подушечку для Василия Андреевича Жуковского, чтобы иметь повод видеть его в своем доме. Передать подарок было поручено Ивану. Как тот ни отнекивался, объясняя, что стесняется идти к всероссийской знаменитости, прославленному поэту с эдаким рукоделием, мать стояла на своем. Пришлось подчиниться. Добрейшая душа, Жуковский понял робость юного студента, и подарок был с признательностью принят. А вскоре Василий Андреевич приехал лично поблагодарить Варвару Петровну.
Видимо, она сумела заинтересовать его, расположить к себе, потому что Жуковский стал у нее постоянным гостем. Больше всего это печалило маленькую Варю: мать заставляла ее со своего голоса учить стихи Василия Андреевича, которые следовало продекламировать во время очередного его визита. Дело у Вари продвигалось худо, и только мысль, что гость всякий раз приносил ей дорогие конфеты, примиряла ее с этим скучным занятием.
Ничего не скажешь, Варвара Петровна была большая мастерица жить с комфортом и респектабельно. И дело тут не в деньгах. Обладая несомненным художественным вкусом, Тургенева не только должным образом обустроила свою огромную квартиру. Внешность Варвары Петровны тоже претерпела изменения к лучшему. Годы были ей на руку. Недаром кто-то сказал: «Если женщина некрасива в двадцать лет, это ее беда, если в сорок — ее вина».
Умело подобранный туалет, серебряные нити в густых волнистых волосах, величественная осанка при малом росте — все это производило очень благоприятное впечатление. С годами Тургенева избавилась от печати неуверенности и беспокойства на лице, от несчастного существа, затурканного скрягой дядюшкой и ловеласом-мужем, не осталось и следа. А вот выразительный взгляд умных темных глаз, в которых сквозила некая магнетическая сила, не изменился.
«Ее властолюбие и требование поклонения ей простирались не на одну ее семью и не на один ее крепостной люд, — вспоминала впоследствии выросшая Варя, Варвара Николаевна. — Она властвовала над всем, что окружало ее и входило в какие-либо сношения с нею, и при этом она обнаруживала в себе редкую и часто непонятную нравственную силу, покоряющую себе даже людей, не обязанных ей подчиняться. Иногда достаточно было ее взгляда, чтобы на полуслове остановить говорящего при ней то, что ей не угодно было слушать».