Увы! Что касается их отношений, то тут потихоньку, сначала незаметно для обоих, начался процесс как раз обратный. И было бы грешно обвинять в том только Варвару Петровну.
Благодаря материнским письмам Тургенев знал обо всех спасских новостях. Касалась Варвара Петровна и более тонких материй. Одному Ивану она могла открыть тайники своего сердца и подробно описывала все, о чем думает, что переживает, к каким воспоминаниям возвращается. Рассказывала откровенно, что образ покойного мужа по-прежнему живет в ее сердце. Таков закон памяти — хранить только хорошее.
В кабинете Сергея Николаевича все оставалось в неприкосновенности. Закрывшись там, Варвара Петровна немало времени проводила наедине с вещами и книгами, которых касались его руки, с его портретом, где он был изображен в белом парадном кавалергардском мундире. Припухлые, красивые губы словно слегка улыбались. Знаменитый русалочий взгляд и сейчас повергал ее в трепет. Она признавалась, что боялась на него глядеть: «Вся кровь приливает к сердцу». Тургенева простила своего прекрасного мучителя и теперь с безысходной тоской понимала, что никогда никого не могла полюбить, кроме него. Обо всем этом можно было говорить только с Иваном.
«Отцов кабинет тих, уединен, никто в него не войдет без ведома. Это моя могила. Тут я молюсь за отца и с ним беседую мысленно. Тут занимаюсь делами, тут живу прошедшим».
Брала путеводитель, купленный в Швейцарии во время путешествия всей семьей по Европе. Небольшая, с тиснением книжица автора Рейхарта даже не выцвела. Варвара Петровна перелистывала страницы, здесь побывать, это посмотреть. «То карандашом черточка, то ногтем, то уголок загнут, все это, как стрелы в сердце».
…«Что ты читаешь, Ваничка, — пишет Тургенева после трех месяцев разлуки с сыном, — подписан ли ты в библиотеке чтенья? Рекомендуй мне, что читать. Я теперь желанья имею все вояжи читать для того, чтобы быть приготовленной вояжировать с тобою».
Не представляя, что тогдашний Берлин — место довольно провинциальное, она рекомендует Ивану бывать в хорошем обществе, набраться светскости, которой ему, как ей кажется, не хватает. Ее мысли устремлены в его будущее, когда он, прекрасно образованный, с ученой степенью, европейски воспитанный человек, сможет занять в Петербурге высокий пост и сделать отличную карьеру.
Понятно, что не меньше места занимают всякого рода наставления. Варвара Петровна хорошо понимала, сколько соблазнов подстерегают молодого человека, вырвавшегося на свободу.
«Веди всему счет, — требует мать, — берегись долгов. Помни золотые слова нянюшки Васильевны: „Долги — короста, стоит сесть одному прыщу — все тело покроет“».
Она предостерегает сына от азартных игр, от знакомств с актрисами и даже грозит: «При первом же долге твоем публикую в газетах, что я долгов за тебя платить не стану…»
Предупреждение своевременное, но, понятно, бесполезное. Деньги просачивались, как вода меж пальцев. Увы, неумение ими распоряжаться всегда было отличительной чертой Ивана Сергеевича.
Пока что она в сдержанных тонах советует сыну завести хотя бы приблизительную бухгалтерию: «…Проклятые счеты, скажешь ты. А они для всего хороши».
Сама Варвара Петровна знала счет каждому рублю. Основного капитала не касалась. Выгодно проданная пшеница, ячмень, излишки мяса и масла, сено, лошади — из этого, с учетом выплаты налогов, складывался бюджет.
Пребывание сына в берлинском университете стоило в год двадцать тысяч рублей. Это огромная сумма даже для такой богатой женщины, как Тургенева, — вспомним, что за каменный дом в центре Москвы, где недвижимость всегда оставалась очень дорогой, она заплатила лишь в три с небольшим раза больше. Но к расходам на обучение, и самым значительным, Варвара Петровна была готова и, несомненно, не отказала бы сыну в дополнительной помощи, знай она, что деньги идут на дело, на осуществление главной мечты, выраженной в наивных, но таких искренних словах: «Иван… я полагала бы видеть в тебе все совершенство!»
«Отчеты» из Берлина, явно сглаженные, говорили о другом — умная Варвара Петровна умела читать меж строк. И не ошиблась. Н.В.Богословский в своем жизнеописании великого русского писателя так говорил о его «берлинском периоде»: