Весной 1841 года наконец был закончен курс университетских лекций. Матушкины письма теперь неизменно заканчивались словами о скорой встрече. Надо было возвращаться домой.
А вдали от неаполитанской лазури и непривычной чистоты берлинских улиц в Спасском шла жизнь трудная, доводящая до измору. Взялись поднимать усадьбу заново.
Хозяйка, у которой ноги после пожара совсем сделались плохи и она все чаще пользовалась коляской, была умучена не менее других. Конечно, можно было обосноваться заново в одном из более благополучных имений, благо в них недостатка не чувствовалось. Но это означало бы, что несчастные обстоятельства взяли над Варварой Петровной верх. Это было не в ее правилах.
…Давно растащили крюками обугленные бревна и вывезли с глаз подальше. Всю местность, затронутую пожаром, расчистили, прибрали, даже верхний слой земли сняли, чтоб не пахло горелым. Однако на место некоторых уничтоженных огнем построек, напротив, было приказано навозить золы поболее — Варвара Петровна вознамерилась приспособить эту землю под цветники. А зола, как известно, им на пользу.
Дом ставили, конечно, не такой размашистый, как прежде. Да и в убранстве роскоши поубавилось; со вздохом Варвара Петровна вспоминала, как прежде целыми обозами из Европы привозили самые дорогие, изысканные вещи для их с Сергеем Николаевичем жилища. Теперь все не то, но по-прежнему дом устраивался с большим вкусом, уютным. Да и двух комнат, убранных одинаково, найти было невозможно: хозяйка этого не любила.
В помощники матери набивался старший сын Николай. Похоже, ему хотелось осесть в деревне, как в тихой заводи, чтобы покончить с надоевшей службой. Этому двадцатичетырехлетнему здоровяку что-то мешало подняться выше звания прапорщика.
Проницательная Варвара Петровна разгадала причину полной разочарованности старшего сына в военной карьере, застывшей на нуле, — лень и нерадение. Она предвидела, что с отставкой Николай Сергеевич пополнит довольно большой круг помещиков, которые, кроме заложенного и перезаложенного домишка, ничего не имели и понуждали своих крепостных побираться по окрестным деревням, чтобы не околеть с голоду.
Мать ни за что не разрешала Николаю снять мундир. А перед защищавшим брата Иваном описывала ожидавшее Николая будущее:
«Теперь, чтобы не выйти из обычаев Тургеневых, надо жениться, как ты пишешь, нарожать кучу детей, по-тургеневски, чтобы дочери-бесприданницы остались в девках, — язвила, и справедливо, Варвара Петровна, — чтобы мальчики, воспитанные в корпусах, прослужа два года в армии и выйдя в отставку, в первом чине кончили блестящую свою карьеру становым».
Совершенно очевидно: «обычаи Тургеневых» подвергались Варварой Петровной глубокому осуждению. Она придерживалась мнения, что родители обязаны думать о будущем своих детей, должны выпустить их в жизнь с надлежащим багажом: дать хорошее образование и выделить определенную часть имущества, что помогло бы им чувствовать себя в жизни, в обществе твердо и уверенно. Особенно это важно для сыновей.
Варвара Петровна не могла не понимать, как уязвлялось самолюбие ее покойного мужа, не имевшего за душой ничего, кроме прекрасной внешности. Красавец с дырками в кармане — явление жалкое. Недаром Варвара Петровна всячески поднимала авторитет мужа в глазах детей, стараясь представить его хозяином в доме, хотя они, едва повзрослев, прекрасно понимали, как на самом деле обстоит дело. Да и самого Сергея Николаевича, человека умного и с характером, не могло не терзать сознание, что он, собственно, нахлебник, живет за счет жены и все путешествия, курорты, доктора, элегантные выезды, роскошная отделка его кабинета оплачены ее деньгами.
Ничего не имел и брат Тургенева — Николай Николаевич, которого, чтоб не дать ему впасть в полную нищету, Варвара Петровна взяла в Спасское управляющим. «Дядюшка», однако, далеко не преуспел в этом деле, в хозяйственных делах не разбирался, да и охоты к ним не имел.
Кстати, тяжелые отношения с мужем никак не сказались, как можно было ожидать, на отношении Варвары Петровны к тургеневской родне. После смерти мужа она взяла старуху свекровь к себе, где та и прожила до самой смерти.
Теперь, когда оба Тургеневых, свекровь и деверь, были у нее на глазах и она видела времяпрепровождение каждого, Варвара Петровна могла сделать заключение о причине их обнищания. В основе его лежали крайняя леность, нежелание палец о палец ударить для себя, не говоря уже о том, чтобы озаботиться судьбой тех ста тридцати несчастных крепостных душ, что числились за семейством.