Рассуждения Варвары Петровны об этом интересны тем, что дают представление о ее собственных предпочтениях на сей счет. Она, например, не уставала удивляться тому, в каком безделье проводит дни свекровь.
«С утра до вечера более ничего, как карты. Нет! Моя старуха матушка была несравненно занимательней; она могла судить о политике, о новых указах, о продаже, о романах, даже русских. Она любила читать, и это ей давало понятие о вещах вне нашего круга или ее кругом делающихся. Матушка же Елизавета П. совсем не такова; вздыхает, ноет, охает, чай пьет, завтракает и в карточки… А без того нет у ней материй занимательных. Это очень скучно для такой женщины, как я, читающей, понимающей… бабушка не может понять, чем женщина может заниматься, кроме карт и чулка, сама никогда не занималась ничем иным, не читала даже газет».
При обилии хозяйственных забот и таких «материй занимательных», как книги, цветы, рукоделие, Варвара Петровна не могла составить компанию свекрови, что у той вызывало даже раздражение:
«Ты уж не дитя, матушка, чтобы сидеть за указкою, слава Богу, могла начитаться, написаться до сих пор…»
Вот почему, уважая людей дельных, основательных, Варвара Петровна не только не предала забвению имя своего дядюшки Лутовинова, от которого нахлебалась горького до слез, но даже хранила на видном месте его портрет в лиловом костюме со стразовыми пуговицами.
Слушая нотации свекрови, она очень боялась, что оба сына унаследуют обычаи Тургеневых. Ей хотелось, чтобы они знали счет деньгам, а то, что рано или поздно им достанется, не обратилось бы в прах.
…Что касается Николая, то здесь события пошли совершенно не так, как мечталось Варваре Петровне. Ей предстояло перенести удар еще более болезненный, чем потеря спасского дома. Эта рана терзала ее до конца жизни.
Дело в том, что к Варваре Петровне прибилась некая Анна Шварц, которая была при ней чем-то вроде модистки. Девица работала по вольному найму, то есть ежемесячно получала от барыни оговоренную плату, пользовалась жильем и столом. Говорили, что Анна Яковлевна была родом из Германии. Так или иначе, в глазах хозяйки она являлась особой почти европейской, городской, уж конечно не из «простецов», умела болтать обо всем на свете, знала то, о чем не слыхивали обитатели мценской глубинки, и тем, вероятно, и стала интересна. Варвара Петровна приблизила к себе эту «полубарышню». Так что Анна Яковлевна находились в доме на особом положении.
Дворня ненавидела мадемуазель Шварц и за глаза называла ее Зажигой. Народ уж если даст прозвище, то как припечатает: за Анной Яковлевной замечалась страсть обо всем, что происходило в доме, доносить хозяйке. Очень ловко вызнав характер барыни, Шварц умела разжечь ее подозрительность и гнев порой из-за сущей безделицы. Что бы ни случилось в каком-нибудь отдаленном углу Спасского, кто бы что ни сболтнул сгоряча лишнего — все становилось известным Варваре Петровне со всеми вытекающими, иногда очень печальными для виновных последствиями.
Такую дрянную породу обычно презирают и все-таки дорожат ее услугами. Во всяком случае, модистка возвысилась до положения едва ли не самого доверенного лица хозяйки.
…Если читатель помнит, старший сын Тургеневой Николай приехал закупить для полка лошадей и имел при себе очень значительную сумму казенных денег — тридцать две тысячи рублей. Они лежали в его комнате в шкатулке, о существовании которой, видимо, знала и Шварц.
Когда начался пожар и дворовые стали метаться по дому, хватая все подряд, именно она спасла шкатулку с деньгами. Да еще как спасла! Увидев какого-то мужичонку, который выскочил из горящего дома с заветной шкатулкой и побежал с нею отнюдь не к Николаю Сергеевичу или его матушке, а совсем в другую сторону, Шварц смело бросилась за ним, отобрала уворованное и вернула законному хозяину. Закручивался уж слишком лихой сюжет, а главное, идущий вразрез чертам характера, которые имела оборотистая девица. Что ж, в жизни всякое случается. Можно только себе представить признательность Тургеневых: ко всем потерям им еще не хватало исчезновения казенной суммы в тридцать две тысячи. Воистину Зажига явилась на пожаре в ипостаси спасительницы!
Прошло некоторое время, и вдруг Анна Яковлевна ни с того ни с сего подхватилась и попросила хозяйку о расчете. Как? Почему? Варвара Петровна и так и сяк уговаривала ее остаться, но та ни в какую; тоска по любезной родине сделала модистку несговорчивой, и Варваре Петровне пришлось уступить. Она устроила отъезжавшей пышные проводы, наградила деньгами и даже плакала при прощании.