— Да я и не хотел ничего говорить, я желал молчать. Разве мне легко все это тебе говорить? Ты же сама начала этот разговор… Ты не хочешь понять, что мы не дети. Твой поступок для нас оскорбителен. Мы были тебе всегда почтительными сыновьями, а у тебя в нас веры нет. Ты боишься нам дать что-нибудь из-за боязни утратить свою власть над нами. Ты веришь только в свою власть. А что она тебе дала? Право мучить всех.
— Я? Мучить?
Лицо матери пошло пятнами. Но Ивана уже было не унять. Боль, обида захлестывали его. До слуха Варвары Петровны донеслось:
— Тебя все страшатся, а между тем тебя бы могли любить.
— Любить? — Она вдруг сникла и сказала почти шепотом, устало: — Никто меня никогда не любил и не любит. Слышишь ты? Никто.
Испуганный тем, с каким выражением она произнесла эти слова, сын бросился к ней.
Она отстранила его протянутой рукой, и он остановился как вкопанный.
— Нет у меня детей, — твердым голосом продолжала Варвара Петровна. — Ступай.
С этими словами она повернулась и вышла из кабинета.
Через минуту в дверь проскользнула Варя и дотронулась до плеча Ивана Сергеевича, который стоял, закрыв лицо руками. Девушка поняла, что он плачет. Выходя из комнаты, сказал:
— Надо было сдержаться, молчать… Расстроил маменьку. Скажи ей: я завтра приду.
Эту ночь Иван ночевал у брата на Пречистенке. Утром, как и обещал, явился к матери просить прощения.
— Иван пришел, маменька, можно ему войти? — спросила Варя, постучавшись к Варваре Петровне и приоткрыв дверь в ее кабинет. Та сидела на диванчике спиной к ней и, не оборотившись, сдавленным голосом произнесла:
— Нет.
Если б люди могли предвидеть роковые для себя последствия всякого в запале сказанного слова или опрометчивого поступка!
Варваре Петровне уже никогда не суждено было увидеть сына.
Варя провожала Ивана Сергеевича на крыльце. Они простились, и, уходя, он снова виновато сказал:
— Я не мог… Что же делать…
Весь дом после семейного скандала погрузился в какую-то тягостную дремоту. Дворня ходила на цыпочках, а к комнатам барыни и вовсе опасалась подходить.
Часов в двенадцать дня Варвара Петровна позвала дочь к себе и отдала приказание ехать «туда». Та сразу поняла — в дом Николая на Пречистенку.
…Девушка долго стучала в запертые двери. Наконец вышел заспанный мужик и сказал, что молодые господа сегодня поутру выехали на почтовых по тульскому тракту.
Не зря Варя тряслась, идя с этим сообщением к матери.
— Как? Уехали? — Варвара Петровна как будто не верила услышанному.
«Тут произошла такая сцена, которую я даже не в состоянии описать, — вспоминала в своих мемуарах Варвара Николаевна Житова. — С Варварой Петровной сделался точно припадок безумья. Она смеялась, плакала, произносила какие-то бессвязные слова, обнимала меня и кричала „Ты одна, ты одна теперь!“
…Братья в это лето обосновались в единственном оставшемся от отца сельце. Оно располагалось в пятнадцати верстах от Спасского.
Дом прежних хозяев, которые уже давно умерли, только в насмешку можно было назвать барским. Но в этом обветшалом, заброшенном жилище Тургеневы нашли то, что для большинства людей дороже раззолоченных палат, — свободу и покой.
Первый раз Иван Сергеевич, оказавшись на родине, жил не в любимом Спасском. Мысль об этом, что ни говори, окрашивала грустью дни, проведенные под ветхой тургеневской крышей: и охотилось не так, и думалось не о том, и не писалось.
…Разрыв с сыновьями подкосил Варвару Петровну. Вся дворня шепталась, что барыня уже „не та“. Она сделалась очень тиха, обычно любившая порассуждать, теперь говорила редко и односложно. Чувствовалось, что нервы ее напряжены до предела. Горничные, доставая из комодов нужные барыне предметы, чтобы не загреметь ключами, завертывали их в носовой платок и осторожно поворачивали в замках. Каждый лишний звук словно вызывал у нее боль, она вскидывала голову, лицо ее напрягалось. Однако ни на кого не гневалась, не кричала, не преследовала.
Самый известный в Москве доктор Иноземцев, вызванный в Спасское, нашел у Варвары Петровны признаки водянки. Ее состояние его встревожило. Он настаивал на возвращении в город. Больная долго отнекивалась, не поднималась с места, словно ожидала, что вот-вот в доме, погруженном в тягостную тишину, произойдет что-то для нее долгожданное и спасительное. Но в конце концов, будто в одночасье, еще больше сдала, съежилась и приказала собираться в Москву.
Еще не привели в порядок комнаты и всюду были видны приметы отъезда, когда на пороге спасского дома появился Иван Сергеевич. Видно, решение увидеть мать он принял внезапно: приехал с охоты, весь промокший, с ружьем и сумкой.