— Может, и к лучшему? — вклинился в разговор Винсент, прижимая к себе церкопитекуса. — Птенцы еще те вылупились бы…
— Ты прав как всегда, — вздохнул Гермих, потянулся и мечтательно уставился в потолок. — Замыслил я обратиться в мэрию. Пробиваю новый указ: хочу, чтобы нарушителей порядка, тех, что зверей травит шоколадом, сажали бы в клетку. Отдельную, клянусь! Что мы, звери, что ли… Да и животные, чего доброго, нарушителя самого со злости слопают, как отойдут в лечебнице от его «угощений»… Я себе это живо представляю: табличка «Кормить разрешено!» и клетка с редкой решеткой, чтобы посетители могли палкой дотянуться или камень бросить. Специально тачку гравия высыпем неподалеку…
Голос Ирины вернул к действительности Гермиха, загрезившего о равной ответственности людей и зверей перед законом.
— А обезьянка-то хоть чистая? — Ирина понемногу сдавалась. Винсент восторженно подмигнул Гермиху. Улыбаясь, тот продолжил:
— Чище не бывает. Дезинфицировали, привили, помыли… Ваш сын где-то раздобыл замечательный шампунь! Французский!
Винсент бочком стал придвигаться к выходу, опасливо поглядывая на маму. Но та не успела спросить о пропавшем из дому импортном моющем средстве. В коридоре раздался невнятный шум, грохот тяжелой обуви, и в комнату ввалились четверо.
Трое — толстые милиционеры, вооруженные автоматами, чтобы не бояться хулиганов, которые могут отобрать наручники и золотые цепи. Четвертый — очень тощий и очень грязный негр с небрежно перевязанной левой кистью.
Двое ментов затолкали негра в угол и стали его там охранять. Они приняли устрашающие позы, будто ожидалось нападение племени каннибалов — соплеменников задержанного. Третий, старший сержант, решительно шагнул к ошалевшему от неожиданности Гермиху. Негр безумно вращал глазами, беззвучно шевелил вывернутыми губами и кутался в разноцветные тряпки, которые лишь с натяжкой можно было считать одеждой.
Заметив мартышку, негр пришел в неистовство. Он свалился на пол, завизжал и принялся кататься по полу, незаметно стараясь подползти ближе к зверьку. Мартышка взмыла на стол Гермиха, оттуда — на размашистые рога лося, укрепленные на стене. Она посматривала на орущего негра и плакала.
— Черт! — серьезно произнес Гермих, подскочив к обезьянке и поглаживая ее по маленькой головке. — Неужели своего признала?
Он мгновенно поправился:
— Я хочу сказать, они, наверное, из одних краев…
— Ага, профессор, точно, из одних! — обрадованно выкрикнул сержант. — Иначе какого рожна ему переплывать ночью ваш пруд с бегемотами и раздвигать прутья в обезьяннике?
Гермих изумленно взглянул на притихшего негра. Тот помалкивал, получив незаметный удар прикладом по ребрам.
— В полночь сработала сигнализация, — пояснил сержант, устало бухнувшись на предложенный зооведом стул, — наряд примчался через минуту.
Он взглянул на задержанного:
— Хорошо, он не успел залезть в клетку. Как бы мы его тогда там искали, в толпе?
— Странно, что он не сбежал, — заметил дотошный Гермих. — Ваш наряд с таким топотом обычно бегает, устраивая моим животным подъем вне расписания. Нарушаете биологический ритм.
Сержант ухмыльнулся.
— Он рад был бы удрать, да не получилось. Нам дружинник подсобил. Здоровый, что твоя гора! На клетке написано: «Яша». Вовремя мы подоспели. Негр просунул руку в клетку, а ваш его схватил и не пускал. Негра мы сразу определили. Он орал во все горло. Ваш успел откусить ему безымянный палец и примеривался к указательному, но мы его оттащили и упрятали в наш обезьянник.
Помолчав, сержант неожиданно сказал:
— Кажется, Яша остался недоволен.
Повернувшись к негру, сержант нахмурился и грозно произнес:
— Надо было тебя оставить… И нам возни меньше.
Негр понял сержанта без перевода, с утроенной скоростью завращал белками и заскулил.
Повернувшись к Гермиху, сержант скучным голосом продолжил:
— Протокол будем составлять. Если негра опознаете, то требуется объяснение, почему он в темное время суток шляется по охраняемой территории. Или у вас с едой плохо и вы обезьян неграми кормите?
Представитель посольства Экваториальной Конги оказался высок ростом и одет в самый дорогой костюм, который можно купить в Москве. Он отличался необыкновенной худобой. Когда дипломат запускал на лицо протокольную улыбку, выглядело это довольно зловеще. Глаза его наполнялись огнем праведного гнева за судьбу соотечественника, попавшего в лапы жестоких русских расистов.