глава 1
Церемония прощания с Эрментрудой была назначена на пять часов после полудня, но по факту началась с получасовым опозданием, хотя никто и не жаловался на этот счёт. Народ всё прибывал и прибывал в местную городскую церквушку, и как только все они там уместились. Было удивительно видеть такое большое количество людей в церковной зале столь небольшого городка, а всё потому, что старую добрую Эрментруду любил и знал практически каждый житель Риддлхилла. Женщина прожила здесь долгую и относительно счастливую жизнь, посвятила себя преподаванию в местной общеобразовательной школе, выполняла общественно полезные работы и всегда была в первых рядах волонтёров. Уж о ком, а об Эрментруде нельзя было услышать худого слова: врагов и ненавистников у неё в Риддлхилле не было.
Церемония была проведена по всем правилам. А ещё, что примечательно, она не была омрачена бесконечным потоком слёз и горестными причитаниями. Смерть Эрментруды пришла не трагически, а по естественным причинам, поэтому каждый изъявивший желание прочесть подготовленную или не совсем запланированную речь вовсе не убивался горем, а скорее вспоминал о старушке Эрментруде с улыбкой и горько-сладкими воспоминаниями. Даже её сын, достопочтенный мистер Тайвин Финниган, статный мужчина в возрасте, скорее заставил публику окунуться в приятную ностальгию, чем ощутить желание разрыдаться. И, действительно, так было правильно. По словам Тайвина, его мать не хотела бы, чтобы её похороны залили реки слёз.
Августовский день выдался весьма тёплым. Привычная духота спала, и веяло нежной прохладой, вестником бархатной, мягкой осени. Дверь в церквушку оставили открытой. Никто не заметил, как опоздавший на церемонию гость, совсем юный мальчишка, ловко и бесшумно проник внутрь залы и уселся на скамейку последних рядов, накинув капюшон на голову, скрыв копну густых каштановых волос. Он сидел безмолвно, ни с кем не здоровался и даже не переглядывался. Никто до сих пор не замечал его присутствия, ведь он как будто даже не подавал признаков жизни и напоминал манекен с витрины местного непримечательного магазина небрендовой одежды. Взгляд парнишки был направлен на стоящий у алтаря открытый гроб и не выражал ни единой эмоции.
После Тайвина выступили ещё несколько человек, в том числе и лучшая подруга Эрментруды, Селена. Эрментруда была её подругой детства, и всю жизнь они были не разлей вода. Об этом старушка Селена в основном и говорила. Вот она в эмоциях расплакалась, даже отказалась от чтения речи по бумаге и закончила красноречивым экспромтом о настоящей женской дружбе, вытирая влажные щёки и улыбаясь.
Затем состоялся обряд прощания с покойной Эрментрудой и каждый присутствующий мог подойти к открытому гробу, чтобы попрощаться. Народ начал выстраиваться в ряд. И вот в тот момент юноша, сидящий до сих пор неподвижно, поднялся и подошёл к алтарю. Он слышал, о чем переговариваются люди: все они, судя по всему, хорошо знали друг друга, обменивались рукопожатиями и объятиями, а их слова звучали с тёплой нежностью и заботой. Например, женщина, стоявшая в нескольких шагах от парня с капюшоном, оказалась то ли директором, то ли завучем местной школы, которая горячо говорила о том, как дети любили своего учителя (речь, конечно, шла об Эрментруде) и что сложно будет отыскать ей достойную замену. Тайвин и Селена стояли у алтаря, сбоку от гроба, и обменивались тёплыми словами с каждым, кто подходил прощаться с покойной.
Дождавшись своей очереди, парень, совсем немного склонившись над гробом, оглядел бездыханное тело седой женщины, сложившей руки на груди, её белое кружевное платье, её кулон в виде чёрного гранёного сердца, её морщинистое бледное лицо. Парень оглядывал Эрментруду совсем не как человек, пришедший попрощаться, но было в его взгляде нечто любопытное, исследовательское. Но и этого тоже никто не заметил. Никто, кроме одного человека, который вежливо подошёл к неизвестному и попросил не задерживать очередь.
Паренёк взглянул на Селену, которая немного задержав взгляд на лице юнца, снова отошла от гроба, вернувшись к общению со священником и Тайвином. Парень, прошептав нечто очень похожее на «прощай», развернулся и поплёлся к выходу из церкви, доставая из кармана толстовки сигареты и зажигалку.
Этого молодого человека звали Тристан Даверо. Тристан очень любил этот промежуточный момент межсезонья, когда лето начинало сходить на нет, а осень ещё не ударила похолоданием и дождями. Конечно, Тристан знал Эрментруду, и даже очень хорошо, а смерь её вызывала у него целый спектр чувств, главным из которых, как ни странно, стало раздражение. Эмоциональность давалась Тристану с большим трудом, и по его внешнему виду сложно было определить, что он чувствует, если конечно парень сам не захочет устроить демонстрацию своего внутреннего состояния. Но это происходил настолько редко, что почти никогда. И не потому что он был бесчувственной сволочью. Далеко не поэтому. Сейчас пареньку срочно нужно было закурить. Будучи, по факту, совсем ещё молодым, он вовсе не задумывался о вреде никотина, не боялся, как оно часто бывает, что взрослые бдительные люди увидят курящего тинэйджера и осудят за это. Тристан мало чего сейчас боялся, потому что знал, что скоро всё встанет на свои места. Потому что он наконец-то дома.