Шум разграбления комнат уже затих. Тишина со всех сторон. Карса опустил руку и при помощи крючка снял чайник с углей, опустив на столик посреди объедков, серебряных тарелок и золоченых кубков. Потом пнул жаровню, разбросав угольки по роскошным коврам, шелковым одеялам, мехам и шерсти. Подождал, пока ткани не занялись огнем.
Едва показались первые языки, Карса Орлонг встал и вышел, пригнувшись под притолокой. Мир был тьмой, начинавшейся сразу за кострами стоянки. Над головой бешеные россыпи звезд. Королевская челядь Капитана выстроилась полукругом перед каретой. Карса стоял на балконе с троном.
— Рабы освобождаются, — громко произнес он. — Офицеры пусть поделят добычу, коней и прочее — равные доли каждому, рабам, солдатам и прислуге. Обманете хоть одного, и я убью вас. — Позади него языки пламени выскакивали из каждого окна, каждой щели. Черный дым вздымался все более толстой колонной. Он ощущал спиной жар.
— На заре, — снова заговорил он, — все могут уходить. По домам. У кого нет дома — ищите. И знайте, что я дарю вам время. Вот все, что у вас есть. В следующий раз вы, спрятавшиеся за стенами, увидите во мне разрушителя городов. Пять лет или двадцать — вот что я дарю вам. Используйте время разумно. Все вы, живите разумно.
Эти слова принимались не как благословение, но как угроза — немудрено, ведь люди хорошо поняли Карсу Орлонга — пришедшего с севера, неуязвимого для любого оружия, сразившего Капитана даже не прикоснувшись к нему. Освободившего рабов и разогнавшего рыцарей без единого обмена ударами мечей. Бог-с-Разбитым-Лицом пришел к ним, и каждому теперь будет что рассказать. В немногие оставшиеся годы. Рассказывая, они будут широко раскрывать глаза и облизывать пересохшие губы, спеша ухватить кружки с нектаром забвения. Некоторых нельзя убить. Некоторые приносят вам смерть и суд. Некоторые, желая вам долгой жизни, обещают смерть. Но в их обещаниях нет лжи, ибо разве смерть не придет за каждым? Но увы, сколь немногие готовы высказать это — без приятных эвфемизмов и ловких недомолвок, без метафор и аналогий. Лишь один истинный поэт остался в мире, и он изрекает истину.
Бегите, друзья… но укрыться негде. Совершенно негде.
Узрите свою судьбу в Его Разбитом Лице.
Смотрите хорошенько.
Лошади встали на вершине небольшого холма. Вокруг шептали невидимые в ночи травы.
— Когда-то я водил армии, — произнес Скиталец. — Когда-то я был волей Императора Малазанского.
Семар Дев ощутила горечь на языке, склонилась набок и сплюнула. Мужчина позади хмыкнул, принимая это за ответ. — Разумеется, мы служили смерти всеми делами своими. Хотя заявляли совсем иное. Принуждение к миру, окончание глупых раздоров и племенной розни. Мы открывали дороги, освобождая купцов от страха перед бандитами. Деньги текли рекой, словно кровь по венам. Наш мир и наши дороги казались позолоченными, но за всем этим поджидал ОН.
— Все славят цивилизацию, — заметила Семар. — Словно маяк во тьме варварства.
— С холодной усмешкой, — продолжал, будто не слыша ее, Скиталец, — он ждет. Там, где сходятся дороги, там, где оканчиваются пути. Он ждет. — Несколько раз ударило сердце, но он молчал.
На севере что-то горело, вздымая к небу оранжевые языки, освещая брюхо нависших туч черного дыма. Словно маяк… — Что горит? — полюбопытствовал Скиталец.
Семар Дев снова сплюнула. Ей не удавалось избавиться от горькой пленки на языке. — Карса Орлонг, — ответила она. — Карса Орлонг жжет, Скиталец. Потому что только это и умеет.
— Не понимаю.
— Это погребальный костер. Но он не скорбит. Скатанди больше нет.
— Когда ты говоришь о Карсе, — заметил Скиталец, — мне становится страшно.
Она кивнула, соглашаясь — хотя он мог и не заметить ее движение. Человек рядом с ней — честен. Во многом так же честен, как Карса Орлонг. На рассвете эти двое могут встретиться. Семар Дев понимала страх Скитальца.