— Как вас зовут?
— Муриллио.
Она кивнула, словно уже успела догадаться. — Вы здесь потому, что хотите стать учителем. Если бы начали учить при жизни Карпалы…
— Он выследил бы меня и убил. Да. Он презирал школы. Да и сами дуэли презирал. Сказал как-то, что учить рапире — все равно что вкладывать ядовитого гада в руку ребенка. Обучение его не радовало; он не удивлялся, узнав, когда кто-то из его элитных учеников или погибал, или спивался.
— Но вы не сделали ни того, ни другого.
— Верно. Я охотился на женщин.
— Но они оказывались слишком быстроногими?
— Вроде того.
— Я Стонни Менакис. Школа существует, чтобы делать меня богатой. Это работает. Скажите, вы разделяете ненависть вашего мастера к учительству?
— Думаю, не так страстно. Не ожидаю, что стану получать наслаждение… но сделаю все, что нужно.
— Постановка ног.
Он кивнул: — Постановка ног. Искусство отхода. Все позиции, «оборонительная сеть», что поможет им сохранить жизнь. Обездвиживающие выпады в запястье, колено, ногу.
— Не смертельные.
— Да.
Она выпрямилась со вздохом: — Отлично. Разумеется, если я смогу вас нанять.
— Уверен, что сможете.
Она удивленно поглядела на него и сказала: — И не думайте охотиться на меня.
— Я с охотой покончил. Или, скорее, охота покончила со мной.
— И хорошо…
Тут они увидели, как в двери входит пожилая женщина. Голос Стонни почему-то … изменился. — Мирла. Что ты тут делаешь?
— Я искала Грантла…
— Идиот уехал с трайгаллами. Я его предупреждала, но он все равно решил убить себя ни за что ни про что…
— Понимаешь, дело в Харлло…
— Что с ним?
Старушка вздрагивала при каждом вопросе Стонни. Муриллио заподозрил, от такого тона и сам он смутился бы.
— Пропал.
— Что? Давно ли?
— Цап сказал, что видел его два дня назад. На пристанях. Он всегда возвращался вечером… ему всего пять…
— Два дня?!
Муриллио видел, как белеет лицо Стонни, как загорается в глазах ужас. — Два дня!
— Цап сказал…
— Тупица! Твой Цап врун! Треклятый вор!
Под таким напором Мирла отступила на шаг. — Он принес от тебя деньги…
— Потому что я чуть его не придушила, да! Что Цап сделал с Харлло? Что он сделал?
Мирла рыдала, прижимая к груди скрюченные подагрой руки. — Он ничего не сделал, Стонни…
— Моментик, — встрял Муриллио и встал между женщинами, ведь Стонни подпрыгнула и подняла руку в перчатке. — Ребенок пропал? Я пошлю весть — я знаю разных людей. Прошу, поступим логически. На пристанях, говорите? Узнаем, какие суда отошли два дня назад — торговый сезон едва начался, их немного. Мальчика зовут Харлло, пяти лет от роду…
— Боги подлые! Ты послала его на улицу, хотя ему только пять!
— Дайте описание. Волосы, глаза и так далее.
Мирла кивала, слезы катились по иссохшим щекам, а все тело дрожало. Она все кивала и кивала…
Стонни отвернулась и убежала, оглашая коридор стуком сапог.
Муриллио удивленно посмотрел ей вслед: — Куда… зачем…
— Это ее сын, видите ли, — прохлюпала Мирла. — Единственный сынок, но она его не хотела, так что он был с нами, а у Цапа ум дурной, но не настолько, нет, так плохо он не мог, он не мог навредить Харлло, не мог!
— Мы его найдем. Так или иначе. Благослови нас Госпожа Удачи, и ребенка тоже. Теперь прошу описать его получше — что он обычно делал — я должен знать все. Все, что вы сумеете рассказать. Все.
Цап смутно, но точно понимал, что окружающие желают видеть его хорошим и потому верят ему, обманывая самих себя; что, даже если истина выползет на яркий свет, ему следует всего лишь изобразить сокрушенное раскаяние — и великая защитница примет его в объятия. Так делают все матери.
Смеем ли мы надеяться, что хотя бы изредка, может быть, в исходе ночи, когда ужасы подкрадываются ближе, он подумает о том, как свершенные им дела могут исказить материнскую веру — не только в него, но и в себя саму? Сын ведь является продолжением матери — или хотя бы так верят матери где-то в неизреченных глубинах душ. Их вера — цепь незримая, но прочная как железо; напади на ребенка — и поразишь его мать, ибо она подумает об уроках, которые не преподала сыну или преподала неправильно, о вещах, которые предпочла не заметить, перетолковать, представить вовсе не такими, какими они были на самом деле.
Восплачьте о матери. Цап о ней даже не вспомнит — всю свою жизнь он будет плакать только о себе любимом, но уж зато без перерыва. Наползающий ужас пробудил искры мысли, почти что симпатии — но они никогда не смогут привести его к осознанию, к состраданию матери, любящей дитя без всяких условий. В его натуре — принимать всё, что даровано, как принадлежащее по праву рождения, да еще требовать больше и больше.