Многие дети питают любовь к местам, в которых никогда не были. Обычно этот ребяческий восторг разрушается по мере медленного продвижения через грязь тусклого и полного соблазнов отрочества к пустой, плоской и выжженной равнине взрослых лет. Вечно маячащие на горизонте перспективы постепенно лишаются всякого очарования. Ну ладно, ладно, иногда дары любопытства, восторженности и страсти к приключениям переживают обыденный путь человека; такие личности становятся художниками, учеными, изобретателями и прочими криминальными типами, мешающими нам наслаждаться радостями общественного существования и благами мирной жизни. Но не будем больше о них, ведь все эти извращения и всплески ничего не изменят, ведь нам важны лишь перемены, служащие бытовому комфорту.
Бейниск до сих пор был — глубоко под слоями скорлупы своего существа — ребенком. Быстро растущий, неловкий юнец, он еще не сдался в плен телу и не отказался от любви к неведомому. Вполне можно понять, почему он разделил с парнишкой Харлло искры восторга и удивления, почему между их душами сплелась плотная сеть, и никакая временная размолвка не могла серьезно повредить нити дружбы.
За неделю, протекшую с рокового надлома взаимного доверия, Харлло успел поверить, будто вновь остался в мире совсем один. Раны покрылись струпьями, струпья отвалились, обнажая неглубокие рубцы, вскоре ставшие почти незаметными; мальчик работал, протискивался в трещины, прокладывал пути вдоль вонючих, грязных лазов в глубинах скалы. Иногда задыхался от дурного воздуха, страдал от укусов слепых многоножек и прозрачных пауков. Весь в синяках от падавших камней, он широко раскрывал глаза в темноте, отыскивая на неровных стенах блеск руды.
Однако к концу недели Бейниск снова оказался рядом; он передавал выползшему из трещины, присевшему отдохнуть на теплый сухой пол тоннеля Харлло бурдюк с мутноватой озерной водой, и в короткие эти мгновения разрыв начал закрываться, заплетаться паутинками быстрых взглядов — хотя они еще не готовы были признать реальность восстановленной близости. Глубоко под поверхностью мира бились два сердца, ставшие эхом друг друга. Так мирятся молодые люди — без слов, при помощи скупых жестов, в немногочисленности своей передающих всю полноту чувств.
Когда Харлло напился, отдал бурдюк приятелю. — Веназ все время вьется около меня, — сказал Бейниск. — Ну, я снова попробовал с ним сойтись… но все не так, как раньше. Мы слишком старые для всего этого. Он вечно порет чушь всякую, мне скучно.
— Ему просто нравится вредить людям.
Бейниск кивнул: — Думаю, он решил занять мое место. Спорит с каждым приказом.
— Люди вроде него вечно хотят быть главными, — сказал Харлло. — Когда люди это понимают, то чаще всего поддаются. Но я на это на согласен, Бейниск. Не могу передать, как мне страшно.
Такие заявления — редкость между мальчишками. Они боятся показать, что им страшно. Однако они жили в ненормальном мире, в котором желание показать себя бесстрашными не входило в число разрешенного. Людям здесь не требуются резоны, чтобы причинить друг другу боль. Им вообще никакие резоны не нужны.
— Расскажи о городе еще разок, Крот.
— Там есть проклятая башня. Дядя один раз водил меня к ней. У него большие ладони, такие большие, что когда он берет тебя за руку, твоя ладонь совсем пропадает в его и кажется — нет на земле такой силы, что сможет их разорвать. Да, в той башне живет призрак. Его зовут Шептун.
Бейниск вытаращил глаза. — Ты его видал? Ты сам видал призрака?
— Нет, это было днем. Их трудно заметить днем.
— А здесь всегда темно, — сказал Бейниск, оглядываясь. — Но я ни разу не видывал призрака.
Харлло захотелось ему рассказать. Ему нужно было бы рассказать обо всем еще тогда… но он снова понял, что не расскажет. Непонятно почему. Может, потому, что скелет не был настоящим призраком. — Иногда, — заговорил он, — мертвые не уходят. То есть иногда они умирают, но душа не … э… оставляет тело. Остается там, где была, где привыкла быть.