За соседним столом сидели братья Бревно и Чудная Наперстянка — хотя она присутствовала лишь телесно, устав до умопомрачения. Братья беседовали меж собой.
— У бури новый голос. Слышал, Джула?
— Я слышал его и тебя слышу, Амба. Я слышу тем ухом и слышу этим ухом, звуки сходятся посередине и голова болит, так что заткнись — тогда одно ухо замолчит и звук пройдет насквозь в стену. Пускай стена его и слушает, потому что я не в можах.
— Не в можах? Эй, а куда все делись?
— Вниз, в погреб — видел, какая у погреба крепкая дверь, Амба? Она ж такая толстая, как та, за которую мы садили колдунов. Никто ее открыть не мог.
— Это ты всех напугал, Джула. Зато глянь, можно есть и пить и ничего не платить.
— Пока они не вылезут. Тогда придется заплатить за все.
— Я не буду. Это накладные расходы.
— Неужто?
— Зуб даю. Для таких плат у нас есть Мастер Квел. Когда проснется.
— Думаю, уже.
— Не похоже.
— Никто не знает, кроме нас.
— Интересно, почему все в погреб залезли? Может, у них там вечеринка?
— Буря звучит голосами разозленных женщин.
— Как мамочка, только не одна.
— Ой. Плохо будет.
— Десять раз плохо. Ты что сломал?
— Не я. Ты сломал.
— Кто-то что-то сломал и мамочки спешат. Похоже звучит.
— Да, звучит похоже.
— Быстро спешат.
— Что бы ты ни сломал, уже не починишь.
— И что? Я скажу, ты сломал.
— А я скажу, что я первый — нет, ты первый. Ты первый сломал.
— Я не ломал…
Но воющий шторм уже заглушал любые разговоры. Полуоглохшим ушам Грантла он действительно напомнил голоса. Ужасные, нечеловеческие голоса, исполненные ярости и голода. Он-то думал, что буря слабеет; фактически он был уверен. Но когда все побежали в погреб…
Грантл поднял голову.
Одновременно с ним это сделал и Маппо.
Глаза их встретились. Да, оба понимали. Это уже не буря.
Глава 17
Мой лучший ученик? Один молодой человек, физически совершенный. С первого взгляда в нем угадывался фехтовальщик высочайшего масштаба. Его дисциплина вызывала суеверное потрясение; его форма была самим воплощением элегантности. Он мог погасить дюжину свечей, и каждый из выпадов ничем не отличался от предыдущего. Он мог пронзить жужжащую муху. Через два года я уже ничего не мог ему дать, ибо мастерством он меня превзошел.
К сожалению, я не стал свидетелем первой его дуэли, однако мне передали мельчайшие детали. При всем таланте, при всем совершенстве формы, точности удара и мышечной памяти в нем обнаружился один порок.
Он был не способен убить настоящего человека. Враг посредственных умений может оказаться опасным, ибо его неловкость может удивить, а плохая подготовка смутить знатока совершенных способов защиты. Самая непредсказуемость реального противника в борьбе не на жизнь, а на смерть послужила моему ученику последним уроком.
Рассказывали, что дуэль продлилась дюжину ударов сердца. С того дня моя философия обучения изменилась. Форма — это отлично, повторение — это необходимо; но с первой же недели обучения ученика следует посылать в кровавые схватки. Чтобы стать дуэлянтом, нужно участвовать в дуэлях. Самое трудное — научиться выживать.
Придвигайтесь поближе. Давайте побеседуем о мелких говнюках. Да ладно вам! Всем знакомы эти подлые демоны в обманном обличье — невинные глазенки столь широки, потаенные мысли столь черны. Существует ли зло? Что оно такое — сила, незаметно проникающая в нас? Отдельная сущность, подлежащая осуждению и позору независимо от своего носителя? Не летает ли оно из души в душу, готовя дьявольские заговоры в незримых укрытиях, сплетая клубком зябкие страхи и ужасающие возможности, смертельные ужасы и грубые личные интересы? А может, это жуткое слово — всего лишь смутное, а потому удобное обозначение всех вышеперечисленных аморальных черт характера, широкое обобщение, охватившее всё подлое и жестокое, слово, обозначающее особенный блеск в глазах того, кто готов нести ужас, боль, отчаяние и неизгладимое горе?
Придайте демону кроваво-красную чешую, заточенные когти. Щупальца, капающий из пасти яд. Три глаза и шесть змеиных языков. Он свернулся тут, в душе, последнем обиталище из бесконечного множества обиталищ, и пусть сами боги склонят колени в молитве.