— Сладкая моя — старая подруга — ты даже не представляешь…
Глаза чуть расширились. Историк поклонилась еще раз. — Вы призовете Гибель, Верховная Жрица?
— Эту прокисшую бабу? Нет, пусть ассасин остается в своей башне. Пусть шпионит — или чем там она занимается, убивая время?
— Спиннока Дюрава…
— Здесь нет, я знаю. Точно знаю. — Верховная Жрица помедлила, сказала: — Мы на войне, как ты и предполагала. Бесчисленные фронты, и лишь один — тот, что здесь — касается нас, по крайней мере сейчас. Однако не думаю, что пора готовить оружие.
— Верховная Жрица, мы победим?
— Откуда мне знать? — выпалила она и тут же пожалела, увидев, как потемнел взор старой подруги. — Риск, — продолжала она спокойнее, — грознее всего, пережитого нами ранее… кроме, разве что, событий в Харкенасе.
Историк была потрясена. «Что же, хорошо, что пока угрозу несут лишь слова…» Однако она быстро оправилась. — Я должна узнать свою роль, Верховная Жрица. Скажите, что я должна передать. О нынешних событиях.
— Грядущим поколениям?
— Не в этом ли мои обязанности?
— А если не будет грядущих поколений? Некому будет обдумывать уроки. Только пепел настоящего и забвение грядущего. Ты будешь писать и в последний миг существования?
Вот теперь ее затрясло по-настоящему. — Что же еще мне делать?
— Не знаю. Найди мужчину. Закрути потрясающую любовь.
— Я должна знать, что нам грозит. Знать, почему Лорд отослал лучшего воина и сам бросил нас.
— Война на бесчисленных фронтах. Я уже сказала. Могу передать план — насколько я его понимаю — но не ожидаемые результаты. Они неизвестны. Но каждый должен преуспеть.
— Нет места для неудач?
— Совсем нет.
— А если кто-то проиграет?
— Проиграют все.
— Если так… пепел, забвение — наша участь.
Верховная Жрица отвела взгляд. — Боюсь, не только наша.
Историк тяжело вздохнула.
Повсюду дрожала вода в чашах. Время, выделенное для роскоши обдумывания возможностей, быстро утекало. Возможно, утекало время самой жизни.
— Расскажи мне об искуплении.
— Я мало что могу сказать, Сегда Травос.
Сирдомин фыркнул. — Бог по прозвищу Искупитель ничего не может сказать об искуплении. — Он указал рукой на фигуру, неподвижно стоящую на коленях в низине. — Она собирает силы — я чувствую. Вонь словно от десяти тысяч гнилых душ. Какому же богу она служит? Это Падший? Увечный Бог?
— Нет. Хотя их воззрения пересекаются. Для сторонников Увечного порок равен добродетели. Спасение приходит вместе со смертью и покупается нравственными страданиями. Не существует духовного совершенства, которого следует достигать. Не существует истинного блага, вера не получает награды при жизни.
— А этот?
— Он такой же мутный, как его келик. Благо в сдаче себя, в отказе от мышления. Самость исчезает в танце. Все, разделившие нектар боли, делятся мечтами и снами, но это всего лишь сны забвения. В некотором смысле его вера — антитеза жизни. Но не подобие смерти. Если рассматривать жизнь как борьбу, обреченную на неудачу, то неудача становится сущностью поклонения. Он же Умирающий Бог.
— Они славят акт умирания?
— В некотором смысле. Конечно, если ты готов считать это прославлением. По мне, больше похоже на добровольное рабство. На поклон самоуничтожению, в котором лишаются возможности выбора.
— И как такое может привлекать душу человека, Искупитель?
— Не знаю. Но, может быть, скоро мы оба узнаем.
— Ты не веришь, что я смогу тебя защитить. Хотя бы в этом мы согласны. Итак, когда я паду — когда я паду — Умирающий Бог захватит меня, как и тебя. — Он покачал головой. — Я не слишком тревожусь о себе. Нет, я скорее страшусь подумать, что вечное умирание сделает с искуплением. Кажется, это на редкость зловещий союз.
Искупитель просто кивнул; Сирдомину подумалось, что бог только об этом и размышляет. Будущее кажется предопределенным, гибель неизбежна, а то, что будет потом, явно не станет благом.
Он потер лицо и смутно рассердился на собственную слабость. Он здесь, отделенный от тела, от настоящей плоти и костей, но даже дух чувствует изнеможение. И все же… «И все же я встану. Буду сражаться. Сделаю все, на что способен. Буду защищать бога, которому решил не поклоняться, от женщины, которая некогда мечтала слиться с ним. Она и сейчас об этом мечтает — вот только цель другая, страшная». Он прищурился, отыскивая ее, силуэт, почти неразличимый под пологом низких свинцовых облаков.
Через мгновение капли дождя застучали по шлему, запятнали руки. Он поднял одну руку и увидел, что капли черные, густые, тягучие.