В чем же награда Искупителя?
Такие вопросы не для ее ума; возможно, они воистину лежат за пределами возможностей понимания. Так что сейчас ей предстоит решить вопрос более приземленный, на редкость горький. Дюжина бывших солдат, вроде бы из паннионской Тенебрии, терроризирует лагерь паломников. Они грабят приходящих, прежде чем те успеют положить приношения в Курган. Происходят драки, а теперь вот случилось изнасилование. Собрание неформальных вожаков лагеря призвало ее, просит о помощи; но что она может сказать? «Мы ошиблись, доверяясь Пленнику Ночи. Мне так жаль. Он оказался не таким, каким был по нашим представлениям. Он поглядел мне в глаза и отказался. Извините. Ничем не могу помочь…»
— Ты говоришь, Жрица, что Искупитель тревожится, — начал глава собрания, жилистый мужчина средних лет, бывший прежде капустанским купцом. Он уехал до осады, жил беженцем в Салтоане, где собственными глазами видел Изгнание, ночь, когда были выдворены проникшие в город агенты Паннион Домина. Он одним из первых пришел паломником к Великому Кургану и, похоже, намерен жить здесь весь остаток жизни. Все его богатства стали приношением кургану, стали даром богу, который был человеком, человеку, которого он некогда видел своими глазами. — Разумеется, причиной тому Градизен и его негодяи. При жизни Искупитель был солдатом. Неужели он не протянет руки, не сокрушит тех, кто охотится на его сторонников?
Селинд подняла руки ладонями кверху: — Друзья, нельзя тешиться пустыми разговорами. Единственный мой дар — это… восприимчивость. Но я не верю, что причина тревоги Искупителя — дела Градизена и его когорты. Надвигается… что-то. Еще не скоро… но сила грядущего заставляет меня трепетать. — Она поколебалась, но сказала: — Оно имеет привкус Куральд Галайна — садка Тисте Анди. И, — тут она нахмурилась, — чего-то еще, что я уже ощущала. Много раз. Словно буря ярится на далеком юге, возвращаясь снова и снова.
На нее смотрели недоумевающие лица.
Селинд вздохнула. — Видели тучи в далеком море? Можем ли мы остановить их движение? Может ли кто из нас отогнать ветра, дожди и град? Нет. Подобные силы превыше нас, за пределами нашей досягаемости. Они ярятся как захотят, они ведут войны в небесах. Вот что я ощущаю, друзья — нечто посылает волны сквозь эфир, буря поднимается на юге, и поэтому Искупитель ворочается в тревоге.
— Тогда мы для него никто, — сказал купец, горестно прищурившись. — Я отдал всё, все богатства ради еще одного равнодушного бога. Если он не может нас защитить, к чему всё?
Хотелось бы ей знать ответ на такой вопрос. Не в нем ли самая суть жреческого вдохновения? Перемолоть зерна сомнения в приемлемые ответы, пообещать путь к полному спасению… показать блага и выгоды, даруемые мудростью божьей, разогреть тлеющие угольки словно опахалом священного дыхания. — Я чувствую, — сказала она с запинкой, — что вера, дающая точные ответы на любые вопросы, не является истинной верой. Единственное ее предназначение — утешать, успокаивать разум, прекращая тем самым вопрошание. — Она подняла руку вверх, чтобы предупредить возражения, возможные даже среди шестерых серьезных, искренних приверженцев.
— Неужели дело веры — даровать покой, когда со всех сторон процветает неравенство — а оно воистину процветает! Неужели праведник должен слепо проходить мимо, довольный свой моральной чистотой, радуясь душевному миру? О, вы можете протянуть отверженным руку, указать следы свои — и они сойдут с обочин, и число их возрастет, пока за вами не пойдет целая армия. Но будут, всегда будут и те, что отвергнут протянутую руку. Те, что ищут, потому что искания в природе их… они боятся искуса самодовольства, не верят простым ответам. Станут ли они вашими врагами? Разъярится ли ваша армия? Нападет ли на неверных? Сокрушит их и растопчет?
Друзья мои, не это ли описание ужасов, только что пережитых нашей землей? — Ее взор сосредоточился на купце. — Не это ли разрушило Капустан? Не это ли отвергли правители Салтоана, безжалостно изгнав монахов Панниона? Не с этим ли сражался Искупитель?
— Все это, — бросила женщина, — не облегчит боли моей дочери. Ее изнасиловали, и в глазах ее видна лишь пустота. Она ушла в себя и может никогда не вернуться. Градизен схватил ее и уничтожил. Он избежит всякого наказания за такое дело? Он смеялся мне в лицо, когда я взяла свою дочку. Когда стояла перед ним и держала ее истерзанное тело. Он смеялся надо мной!
— Искупитель должен вернуться, — завил купец. — Он должен защищать нас. Должен объяснить, чем мы не угодили ему.
Селинд обвела взором лица и увидела страх и гнев, боль и растущее отчаяние. Ей не хотелось прогонять их — но что можно сделать? Она не просила, чтобы ее делали жрицей — она даже не вполне понимала, как стала ей. Разве у нее нет собственной боли? Нелегкой истории? Как насчет плоти, которую она недавно вкушала? Это было не кровавое мясо чужаков. Нет, Первенцы Тенескоури, Дети Мертвого Семени были совершенно особенными, да, совершенно необычными — они желали есть сородичей, ибо разве это не доказательство их необычности? Что паломникам до жестокой нужды, пригнавшей ее сюда?!