–А чего тут решать?! – злобно дёрнул себя за бороду дьячок, – пусть едет и забирает у Юрия то, что мы ему отослали.
–Нет, Трофимыч, не пойдёт так. Ты не хуже моего понимаешь, что Юрка не отступится, он, если надо будет, всех людей наших, которых мы с обозом послали, перебьёт, чтобы некому было подтвердить, что мы правду говорим… Поэтому, сколько там будет, если серебром отдать? А, Трофимыч?
–Много, Феденька, почитай всю казну твою придётся отдать, что тогда на "чёрный день" останется?
–А он, разве он сейчас не наступил этот "чёрный день", батюшка? Разве не сейчас, не сегодня решается, кому мы ДАНЬ заплатим: Господу или сатане?
Посмотрев на сокрушённо склонённый долу седой затылок домоуправителя, встретился взглядом с напряженно застывшим татарином:
–Что, Усман? По рукам?
***
"не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию"(2-е послание Петра; гл.3; ст.9)
Полуденное марево, мутной водой, качалось над иссохшейся, истосковавшейся по дождям, землёю. Изнемогая от нестерпимого жара, безсильно обвисали, увядали на день, листья на деревьях, оживая, дающей малую прохладу, ночью. Кубарем скатившийся со сторожевой башенки караульный отрок, вытирая рукавом холщовой рубахи потное лицо, ввалился в княжескую "канцелярию":
–Там, князь-батюшка, трое конных, далеко ишшо, плохо видать, но похоже брат твой, Юрий. Только, он, чого то, того…, не впереди их едет, а посерёдке. Дружинник, который впереди, его коня за узду ведёт, а он за гриву держится, и, то вскинет голову кругом оглядываясь, то опять ею поникает.
—Мир дому твоему, Федя, – прокряхтел, безвольно соскальзывая с лошади, старший брат.
–С миром принимаю, – ответил князь, быстрым, пытливым взглядом оглядев, полупустым мешком обвисшую фигуру родича, – что-то, ты, Юра, совсем уж…, как говорится: "краше в гроб кладут", – подходя и обнимая тяжко вдыхающего и выдыхающего седого мужчину, – а с глазами что?
–Кто его знает? – равнодушно пожал плечами в ответ Юрий, – подведи меня в тенёк. И попить бы чего, холодненького, а то, что с собой брали, уже не даже тёплое, а горячее.
–Уф, хорошо, – проговорил напившись и усевшись под, растущей на северной стороне хором, берёзкой, – слыхал, про то что у меня? Конечно слыхал. Знаешь. Вот и добогохульствовал я, Федя, доорался пьяный, на пирах своих безобразных, о том, что Господь мне не указ, допросился, пусть, мол Он меня накажет. Наталье и ребяткам моим вчера сорок дней. А главное, в один день, все сразу. Как так? – с наслаждением вдохнув и выдохнув горячий воздух, продолжил, – а у тебя хорошо, хоть и жарень такая же, но дышать можно. У меня весь удел мертвечиной провонял, хоронить некому. Тебя то, этот морок, который зимой к нам татары привезли, не задел, не коснулся.
–Нет, почему же, и у меня тоже было. На страстную, почитай всю неделю крёстным ходом по округе ходили. И после Светлого Воскресения вроде отлегло, попустило.
–Мы тоже ходили, да толку! Правильно сказано: "по вере вашей дано вам будет", а если нет её, нет веры, откуда оно возьмётся? Ну как, теперь, Федя, ты рад?
–Чему?!
–Ну, удел мой, как вымороченный, к тебе отойдёт. А там, глядишь, и на великокняжеский стол усядешься.
–Зачем мне? Мне свою бы землю обработать, всё время рабочих рук не хватает. То и дело, сам вместе с дружинниками, в поле, наравне с холопами. Да ещё и караулы постоянные держать надо, а то от беды этой, народ кругом расшалился, разбойничают без стыда и совести. Так что, кому великий князь решит твой удел, тому и…, и вообще, ты чего сам себя раньше времени хоронишь? Может женишься ещё и дети будут? Ну и ладно, что ослеп, для этого дела глаза не нужны, – легонько толкнул локтем в бок невесело рассмеявшегося старшего брата, – совсем ими, что ли, не видишь?
–Не совсем, так, как будто в сумерках в речку лицо опустил. Иногда кажется, вдруг, раз, и всё отчётливо вижу, и сразу же, опять "растеклось" тёмной мутью. А я ведь своей Наталье, перед смертью, обиду свою ревнивую высказал, я ж её всё время к тебе ревновал, всё время казалось…, а она мне, просто так и спокойно, дурак ты, мол, старый, раньше мог бы спросить, не было говорит у меня к нему ничего и нет. А я, из-за своей дурости, из-за ревности этой, скока бед, скока "дров наломал"…, простишь, ли, ты меня, брат?
–Бог простит.
–Ну вот, и славно, поеду я.
–Куда? Только приехал, путь такой тяжкий, отдохни.