– Прошу, прошу, прошу, – рыдал он, – прошу! Больше никаких великих идей!
Ему захотелось бухнуться на колени, как это делают молящиеся, компенсируя унижение смирением, но он ощутил еще более сильное желание идти вперед, вырваться из тисков катастрофического настроя, поразившего его душу на этом клочке суши посреди водного потока. Если он встанет здесь на колени, то лишь глубже погрузится в грязь и прах, поэтому он продолжил восхождение, время от времени устремляя взор вверх, чтобы увидеть редкие пучки солнечного света, освещающие заснеженные склоны горы. Солнце теперь освещало только самую вершину, и очень скоро должно было закатиться за окоем горизонта.
Он вспомнил суждение одного журналиста из конкурирующей корпорации: оно все еще ныло во лбу, словно старая рана от шрапнели, одна из тех дурацких фраз, которые якобы имели целью дать краткую оценку его карьере, хотя и отнюдь не элегантную, но запомнившуюся ему из-за ее несправедливости: «Дешевые долги и деградирующие стандарты». Это и неправильно, и неправда. А как же тяжкий труд и преданность, не говоря уж о хладнокровии, отваге и обаянии? Почему же никто не польстил ему, не ободрил его – когда он так в этом нуждался! Он хорошо знал, каково это – нежиться в ауре пустых восхвалений, а теперь вот даже Питер покинул его. Он очень быстро привык к тому, что Питер вечно отвлекал его, развлекал его, заботился о нем. Он был аудиторией Питера, а Питер был его аудиторией, при том, что ни тот ни другой не были способны выслушать друг друга в полном, то есть обычном, смысле слова, а все из-за немыслимых запросов, рожденных их собственными мыслями и впечатлениями. И все же было приятно думать, что рядом есть хоть кто-то, просто кто-то другой, с кем установились взаимоотношения, наверное, так это можно назвать.
А в этом краю можно найти не так-то много живых существ для установления взаимоотношений. Вороны предпочли не забираться так высоко в сгустившемся мраке, и даже знаменитые своей выносливостью хердвики – это местная порода овец с темной жесткой шерстью, в которых Питер неплохо разбирался после своих многочисленных визитов в Медоумид («слишком многочисленных, чтобы все их перечислить», как он любил повторять) – не решились составить компанию Данбару в его пешем походе через перевал по скрипучему снегу.
Когда тропинка вышла на плато, он остановился, пораженный неожиданно открывшейся картиной. Ручей вытекал, как выяснилось, из небольшого круглого озерца перед последним крутым склоном. Слева от тропы, у ближайшего края озерца, раскинулся красивый пляжик – запорошенная снегом площадка для отдыха и для размышлений, словно созданная природой для одиноких путников. Вся водная гладь была покрыта тонкой и мутноватой корочкой льда – исключение составляла лишь впадинка, откуда бил глубинный родник: там темнело пятно незамерзшей воды. А на дальнем берегу от самой кромки воды круто вздымался изогнутый откос, издалека напоминавший шаманский головной убор на челе озера. Вид был пронзительно красивый, даже слишком, точно неведомый режиссер специально задумал эти декорации для изысканной сцены смерти, в которой, возможно, именно Данбару и отводилась главная роль, поскольку на многие мили вокруг кроме него не было ни души. Объятый суеверным страхом, он поспешил вперед – так беременная крестится, идя мимо кладбищенской стены, – стараясь шагать настолько быстро, насколько позволяли скользкие от снега камни. Тропа огибала озерцо и вбегала на перевал, который теперь был полностью погружен во мрак. Только самая верхушка горы за перевалом еще слабо освещалась всполохами холодного золотистого света.