– Прямо как мои дочери, – пробурчал Данбар, подивившись странному совпадению. Поддавшись порыву солидарности с товарищем по несчастью, он бухнулся на колени перед ноющим незнакомцем и начал расшнуровывать его заляпанные грязью ботинки.
– Я их больше не чувствую, а когда чувствую, то лучше бы и не чувствовал. Ничего там нет, кроме мозолей!
– А у меня мозоли на глазах! – пожаловался Данбар.
– Вы вообще что-нибудь видите?
– Почти ничего, – признался Данбар.
– «Если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму». Матфей, глава пятнадцатая, стих четырнадцатый.
– Вы говорите разумные вещи, – заметил Данбар. – Вам бы лучше завести собаку-поводыря.
– Я был викарием… Я – преподобный Саймон Филд, но я сбился с пути и упал в ту самую яму, о которой говорит Матфей.
– Вы больше похожи на бродягу, чем на викария, – неделикатно заметил Данбар.
– Я отшельник.
– А, вот как называется викарий, ставший бродягой, – сказал Данбар. – Ну, тогда я просто бомж. Так называется миллиардер, ставший бродягой.
– Это тотализатор доконал меня, – признался Саймон. – Я дошел до того, что в счет моих долгов позволил соскрести свинец с церковной крыши.
– Господи Иисусе! – изумился Данбар. – Вы только взгляните на свои ноги: они же в кровь сбиты!
– Потом пришел черед медным трубам, – продолжал Саймон – Я сделал ставку на результаты всеобщих выборов и проиграл. Мне казалось, что победить должно сострадание, но мы живем в эпоху амбиций – этого амфетамина для народа. И после того, как из церкви вынесли старинные радиаторы отопления, мне пришлось объявить своим прихожанам, что нас ограбили.
Данбар засунул останки носков Саймона в его башмаки, соединил ладони в виде чаши, зачерпнул из лужи холодной дождевой воды и оросил кровоточащие ноги Саймона.
– Моя ошибка заключалась в том, что я исповедался председателю комитета церковных крыш. Я-то считал, что мы любим друг друга, а он продал мою историю желтой прессе.
– «Викарий-гей наполнил свинцом свой карандаш», – процитировал Данбар, вытирая насухо ноги Саймона своим шарфом.
– О, я вижу, вы тоже знакомы с этой кампанией, – произнес Саймон. – «Викарий-гей извергнут из сана… в моральном плане он оказался таким же мягким, как и свинец, который он продал на сторону для покрытия своих долгов…» И так далее и тому подобное.
– Знаю-знаю, – кивнул Данбар. – Нам не стоило так вас позорить. Я рад, что слухи о вашем самоубийстве оказались уткой. Мой редактор мне тогда написал: «Я так понимаю, что этот негодный поп повесился. Туда ему и дорога!» Но я сказал ему, что это уж слишком. Я сказал, что это безвкусно – и мы, разумеется, это не опубликовали.
– Теперь мне на это наплевать, – пробурчал Саймон. – Я знаю тут поблизости пещеру, где мы могли бы устроиться на ночлег. Там нам будет не холодно. Я покажу дорогу, если хотите.
– Благодарю, – произнес Данбар, помогая Саймону снова надеть башмаки. – Это очень любезно с вашей стороны, в особенности если учесть…
– Не берите в голову, – отмахнулся тот. – Давайте просто дойдем до пещеры. Теперь, когда ливень прекратился, можно развести костер.
Данбар протянул Саймону руку и рывком поднял его с земли. Ярко-алый закат, точно пьяное «прощай!», начертанное губной помадой на зеркале, послужил живописной декорацией для их ухода со сцены, и скоро небо поблекло, лишившись красок, а воздух подернулся прозрачной серой пеленой. Саймон ковылял впереди, и с каждым шагом казалось, что у него вот-вот подогнется одно колено, но он ухитрялся в самый последний момент удержаться на ногах. Данбар, чей новый спутник вызвал благоговейный восторг, начал даже копировать его хромающую походку, и каждый раз припадая на одно колено, на фоне призрачного света, отраженного от снеговых шапок на дальних пиках, он воображал себя коленопреклоненным, моля о прощении у всех людей, одного за другим, кому он в жизни причинил обиду или зло.
12
В три часа утра, несмотря на принятые перед сном две таблетки противоэпилептического, доктор Боб лежал в постели, уставившись немигающим взглядом в потолок, как человек, только что испытавший удар электрическим током. Он с омерзением слушал уханье совы на дереве. Для него, городского жителя и любителя кино, это уханье представлялось саундтреком к фильму ужасов, которое глупый, если не сказать зловредный, монтажер не стал вырезать из страшной сцены, в которой главный герой лежит в постели и, понятное дело, взволнованно вслушивается в ночные звуки. День накануне был суматошный, а как же иначе – с жестоким допросом Питера Уокера (экая безрассудная нелепость!) и безрезультатными поездками в Наттинг и в прочие места, в которых мог бы оказаться Данбар после бегства из лечебницы. Они весь день провели, меся колесами грязь во дворах, и он через покрытое дождевыми каплями окно «рейнджровера» наблюдал, как Кевин опрашивает озабоченных, но бестолковых камбрийцев, чьи синие комбинезоны, толстые свитера и перемазанные грязью овцы сложились в мутный фон, на котором четко виднелись слова на экране его телефона: «Нет связи». Найти Данбара теперь не было для него главным: главным было поступление на его счет денег от Когниченти.