Тут она поймала себя на мысли, что уже давным-давно не вздыхала. А пожалуй, стоит повздыхать и, может быть, даже постонать.
– Только не останавливайся, – задохнувшись, взмолилась она. – Пожалуйста, не останавливайся!
Если остановится, опять заговорит. В общем и целом, ей все нравилось и так, хотя ее подмывало визжать от досады и одновременно извиваться всем телом, притворяясь, будто она впала в эпилептически-сексуальный экстаз. Конечно, всегда надо быть готовой к внезапной встряске, но последние несколько часов немало ее позабавили – это уж точно. Британская полиция, которой очень хотелось допросить всю ее команду о самоубийстве Питера Уокера, практически ухватила их за хвост, но «Глобал-один» ухитрился взлететь прямо у них перед носом. А опоздай они на несколько минут – и сидеть бы им сейчас в полицейском участке в какой-нибудь богом забытой глухомани. А тут еще и Брэггс как-то очень странно себя повел, заявив, что не может их представлять в суде из-за какого там конфликта интересов. Ясное дело, доктор Харрис, этот старый лис, оказался куда хитрее, чем показался на первый взгляд. Но в любом случае ее совесть чиста: каким образом, интересно, они могут быть виновны, если они находились далеко в ту минуту, когда этот законченный псих вешался в душевой. Но она не удивилась, что их в этом обвинили: все, кому не лень, вечно нападали на ее семью. С завистью ничего нельзя поделать, это же свойство человеческой природы, о чем еще мать предупреждала ее, когда маленькая Меган пошла в детский сад, но ужасно было видеть, как зависть поднимает свою уродливую башку вот в этот самый момент.
Флоренс, как всегда, была полным кошмаром. Им удалось избавиться от нее на целый год, но вот она вернулась и стала вмешиваться в дела, в которых ни черта не понимала. Ну конечно, она взяла папу под свое крыло, как всегда это делала. Последней родилась, а всегда умудрялась быть при папе на первых ролях. И хотя всю жизнь Меган видела, как Флоренс постоянно была на виду и ничтоже сумняшеся монополизировала любовь их общего отца, при том, что ни одна из ее старших сестер не могла завоевать хотя бы капельку этой любви ни покорностью, ни лестью, ни попытками поддакивать папе во всем. Но теперь дело приняло серьезный оборот: они не могли позволить Флоренс снова стать папочкиной любимицей-малышкой. Теперь Флоренс встала между Меган и призом, ради которого они с Эбби трудились три года не покладая рук. Налопавшись отцовской любви, она была словно пасущаяся корова, которая забрела на железнодорожные пути как раз в тот момент, когда из-за поворота показался мчащийся на всех парах состав. И что касается Меган, последствия будут вполне предсказуемыми. Флоренс, разумеется, заявит, что ее внезапное возвращение продиктовано исключительно заботой об отце, но, во-первых, отец был помещен в отличную (и очень дорогую, между прочим) клинику, где ему оказывалась профессиональная помощь по высшему разряду, а во-вторых, он же не какой-то полоумный старик, которого надо регулярно навещать в доме престарелых (что она со всей ответственностью намеревалась делать в свое время), а могучий символ, вокруг которого могут сплотиться всякого рода деятели с устаревшими и реакционными взглядами. Она и Эбигейл тайно окучивали не страдающих самодовольным лицемерием директоров, соблазняя их не вполне этичными стимулами проголосовать за предложение «Игл-Рока». Они не осмелились подкатиться с такими же посулами к старым союзникам Данбара и Уилсона, но с учетом их голосов и с учетом вхождения в совет директоров доктора Боба они рассчитывали заручиться поддержкой небольшого большинства, надеясь, что остальных директоров можно будет соблазнить весьма и весьма щедрым финансовым обеспечением заявки.