«Игл-Рок» предложит на пятнадцать процентов больше текущей котировки акций, неожиданно пролив на простых акционеров золотой дождь. Разумеется, было бы неправильно взваливать на бедный папин «Траст» неподъемное бремя нового долга: в конце концов, это была чрезмерная задолженность, которая приведет к массовым увольнениям, срочной распродаже дочерних компаний и уничтожению старых прибыльных фирм. Другими словами, случится именно то, чего они и добивались. Они намеревались сделать из «Траста» небольшую компанию с малочисленным персоналом и эффективным менеджментом, и лет через пять, когда она обретет новое лицо, снова выставить ее на продажу. Если верить Дику Байлду, они с Эбби смогут заработать по 1,4 миллиарда каждая – что не так уж и много с учетом того, с какими сложностями им сейчас пришлось столкнуться, – но они же делают только то, что представляется вполне здравым с точки зрения бизнеса, и лучше пусть этим занимаются люди, которые искренне любят компанию, а не какие-то алчные чужаки. Нет, правда, беспокоиться не о чем. «Игл-Рок» выдвинул предельно ясное и финансово выгодное, юридически безукоризненное предложение о дружественном поглощении, и больше никто не заинтересуется покупкой «Данбар-Траста» по такой цене, коль скоро он профукал контракт на космическое вещание в Китае, который достался «Юникому».
– Боже, как же хорошо, – простонала она.
Ее пугало, как быстро она уставала от своих любовников. Еще вчера Хес казался ей таким обалденным, ее восхищало его молодое, блестящее от испарины тело, лихорадочно сосредоточенный взгляд, придававший ему сходство с сапером, торопящимся обезвредить ядерный заряд, – а на самом деле парень просто старался доставить ей наслаждение, которое волна за волной захлестывало ее тело. Но почему теперь он вызывал у нее чувство досады и разочарования? Не потому же, что в соседней комнате больше не было доктора Боба, и оттого ее уже не забавляло, как раньше, закатывать припадки с оглушительными воплями. Она же не была такой уж откровенной притворщицей, хотя ей доставляло некое мстительное удовольствие знать, что он находится за стеной, мучаясь ревностью или, по крайней мере, бессонницей. В мире, лучшем чем этот, Хес мог бы продержаться в ее любовниках несколько недель или просто находиться при ней в качестве запасного сексуального партнера, которым она бы пользовалась, когда ей это было удобно, но в нынешней напряженной ситуации придется попросить его об одолжении. У нее не было времени облечь свою просьбу в какую-то вычурную форму, кроме как представить ее в виде отчаянной необходимости. Ей придется пролить беззвучные, но обильные слезы, под непритворным впечатлением от бремени необходимости попросить о чем-то столь противоестественном, но также интуитивно понимая, что Хес не сможет устоять перед ее слезами, так как в детстве часто видел, как отец распускал руки, и утешал избитую мать, горько плакавшую в углу их хибары. Хес согласится с приличествующей серьезностью, да еще и начнет разглагольствовать о том, что, на его взгляд, от нее требуется немалая отвага, чтобы принять такое жесткое решение. А она в ответ бросится ему на шею и крепко прижмется, отчего сумеет выжать из своих глаз еще пару слезинок прямо на его безволосую грудь. И в это мгновение полного покоя небольшая лужица влаги сформируется в ложбинке между его неотразимых грудных мышц. Меган невольно восхитилась своей педантичной режиссурой.
Но возможно, в этом-то и беда: теперь, когда она вообразила, как направит Хеса к цели, как самонаводящуюся ракету, ей казалось нелогичным, если не сказать опасным, продолжать общаться с ним. И все же она понимала, что этот взрыв эротического энтузиазма – лишь маленькая деталь в общей картине. Все ее любовники спали возле края берегового обрыва, который, казалось, с каждым новым ее увлечением становился все ближе и ближе. Прекратится ли когда-нибудь процесс эрозии почвы? Или будет продолжаться до тех пор, пока утесистый берег не обвалится вместе с ней и она рухнет на груду исковерканных тел на каменистом пляже внизу?
Любовь – это, как ни крути, театр. И она была вечно недовольным режиссером спектакля, а одновременно и его примой, ради которой и была затеяна вся постановка. Если исполнителя главной мужской роли по какой бы то ни было причине увольняли, всегда под рукой имелся дублер, готовый занять его место. В сущности, никто больше в труппе и не имел значения. Не было никакой особой причины для их существования. Все они были ноли, помноженные на ноль. Она помнила единственный случай, ей тогда было лет десять, когда на уроке математики ее вдруг осенило: приставив нолик в конце любого числа, его можно удесятерить, а вот умножив любое, даже самое большое, число на ноль, его можно свести к нулю. Вот почему она привыкла считать того или иного человека «умноженным на ноль», а не «полным нулем», с учетом радикальной разницы в ролях, которые это гаденькое ничтожество играло в разных ситуациях.