– Дай-ка я взгляну. Сейчас не знаешь, чего ждать от природы.
Флоренс отдернула руку от шеи.
– Тут крошечная капелька крови, – заметил Данбар.
– Может быть, просто мальчишка стрельнул пулькой из духовушки? – предположила Флоренс. Она старалась казаться беззаботной, но побледнела и выглядела встревоженной.
– Тебе надо показаться врачу, – сказал Данбар. Его сердце бешено забилось в груди, а уши внезапно заложило от оглушающего звона в голове.
– Да нет, не нужен мне врач, – возразила она. – Просто продезинфицирую ранку и немного отдохну, пока вы с Уилсоном будете обсуждать дела.
– Давай-ка вернемся, – проговорил Данбар, уже без той уверенности, которую ощущал еще несколько минут назад.
Эбби, не имея времени тщательно проанализировать происходящее, решила, что это худший день в ее жизни. Она несколько часов провисела на телефоне, общаясь с топ-менеджерами «Траста» и директорами, которые должны были прибыть на собрание в десять утра завтра. В разгар кризиса Мег не отвечала на звонки, и только в три часа наконец соизволила подойти и очень удивилась сообщению, которое все сегодня наперебой обсуждали с момента, как оно появилось на новостных лентах перед открытием рынка ценных бумаг. Наконец дозвонившись до Мег, Эбби не могла поверить, что та ничего не слышала об инициативе «Юникома», и даже стала подозревать сестру в тайной продаже своего пакета акций Когниченти с той самой высокой премией, которую тот объявил. Это было бы чистым безумием, но Мег и не такое могла вытворить!
У них с Мег было по пятнадцати процентов акций «Траста» (изначально они получили по десять процентов, а потом разделили пополам пакет Флоренс, когда та отвернулась от компании), и им надо было только еще заполучить чуть больше двадцати процентов, чтобы блокировать решение большинства голосов, необходимое для принудительного слияния компании с внешним инвестором. Ее сводила с ума мысль о необходимости разрабатывать теперь стратегию защиты, когда они планировали тихо приватизировать компанию на следующий день, заплатив за нее существенно меньше, чем «Юником» предлагал акционерам. Она уже начала думать, что было бы разумнее выдать приватизацию «Игл-Роком» за подвиг белого рыцаря, который, по счастью, оказался поблизости, в полной боевой готовности и с намерением купить компанию ради ее же спасения, но любая попытка представить предложение «Игл-Рока» как «план Б», который был загодя выработан как раз для такой вот экстренной ситуации, была невозможна, учитывая вторую ужасную новость, которую она сегодня услышала: Данбар восстановил Уилсона в должности личного юрисконсульта, и они оба собираются завтра присутствовать на совете директоров.
Самой животрепещущей проблемой, однако, оставались деньги. Точнее, их отсутствие. Ей и Байлду придется влезть в еще большие долги. У «Игл-Рока» уже были открыты крупные кредитные линии в трех банках: «Дж. П. Морган», «Ситибанке» и «Морган Стэнли», но, возможно, им придется начать продавать некоторые второстепенные активы, чтобы приобрести средства для покупки остальных акций компании. Ситуация стремительно усложнялась. Почему не перезванивает Байлд, которому она уже обзвонилась… Он был единственный, кто мог выработать план действий и реализовать его.
Когда в холле квартиры Флоренс закрылись двери лифта, Данбар еще раз поблагодарил Уилсона. Его извинения были такими же естественными и ненатужными, как и нежелание Уилсона вспоминать старые обиды. В ходе их беседы, продолжавшейся три часа, Уилсону удалось уговорить старика снова ввязаться в битву. Новость о тендерном предложении «Юникома» и слухи – их принесли на хвосте директора, чья преданность Данбару и Уилсону явно превосходила их умение держать язык за зубами, – о том, что Эбби и Меган пытаются приватизировать компанию, убедили Данбара отложить объявление о своей окончательной отставке. Он рвался увидеть Флоренс, которая ушла к себе отдыхать после их прогулки в парке. Он чувствовал, что в его отношении к завтрашнему заседанию наступила резкая перемена, и он пока не мог понять новое состояние своей души. Мысль о том, что корпорацию, носившую его имя, сожрет «Юником», теоретически была ему отвратительна, как и перспектива того, что обе его старшие дочери приватизируют компанию ценой образования гигантской задолженности, увольнения тысяч сотрудников и роспуска ряда пусть и не самых прибыльных, но весьма авторитетных холдингов. Тем не менее в его реакции на эти ужасающие новости явно отсутствовало нечто привычное. Он задумался над происходящим и вдруг осознал, что не чувствует привычной для себя ярости. Подобно знакомой картине, которую замечаешь только потому, что ее вдруг сняли со стены и от нее остался голый крючок и прямоугольник застарелой пыли на обоях – отсутствие всплеска ярости заставило его осознать, как клокотание его хваленой «энергии», которую он привык черпать из вечного протеста против неблагоприятного порядка вещей в мире, ненадолго усмирялось одержанными им большими победами, а потом его вновь пробуждало бездонное чувство разочарования. После примирения с Флоренс он, похоже, обрел умиротворение слишком глубокое, чтобы какая-то корпоративная война, пускай и имевшая для него глубоко личный смысл, могла бы его пошатнуть. Завтра они с Уилсоном отправятся на собрание и постараются вырвать власть из рук его алчных эгоистичных дочерей, чтобы передать ее двум его доверенным управленцам; они скажут свое веское слово и в последний раз объединят усилия, чтобы спасти компанию, но право решать ее будущее он предоставит директорам и судьбе, и, что бы ни случилось, с завтрашнего дня он уйдет с Флоренс и полностью посвятит себя семье и благотворительности.