Но Рама не слушал.
— Почему ты оставил Ситу одну, — воскликнул он. — Случилось несчастье! Это был злой дух, принявший образ оленя. Мы попались в ловушку. А я ведь тебе приказал быть рядом с Ситой. Как ты смел ослушаться меня?!
Лакшман, опустив голову, ответил:
— Сита послала меня против моей воли. Я не хотел идти, но она стала упрекать меня.
Посмотрев с укором, Рама сказал:
— Вот видишь! С ее упреками ты посчитался, а мой наказ забыл. Ну что ж, посмотрим, что нас ждет.
Они быстро дошли до хижины. Там было пусто. Лакшман, рыдая, опустился у порога хижины, а Рама почти лишился рассудка и впал в неистовую ярость. Он хватался то за лук, то за джемдер, сжимал кулаки, его глаза метали молнии, он кричал: «Где ты, моя любимая?» Он метался, как безумный, и Лакшман испугался, что его брат от отчаяния лишит себя жизни, не пережив разлуки с Ситой… «
Дангу придвинулся ближе.
— Дальше! — почти крикнул он.
«…И вот, когда Рама совсем успокоился, — Парвез на мгновение остановился, затянулся из хукки хорошей порцией дыма, — … совсем успокоился, да благословит его Аллах! — Парвез многозначительно посмотрел на Дангу, — он отправился искать Ситу, а Лакшман помогал ему. Они все осмотрели — и поляны, где павлины устраивали свои танцы, и берег реки, где обычно резвились олени, но нигде, нигде не нашли и следа Ситы. Рама спрашивал у деревьев, не видали ли они его любимую; он спрашивал у пролетавших птиц, не знают ли они, где она. Он заглядывал во все пещеры и звал ее, он спрашивал у ветра, не может ли тот принести ему хоть какую-нибудь весточку от Ситы, он обращался к проплывавшим в небе облакам, горестно воздев к ним руки. „О, Сита, моя любимая, где ты?“ — печально взывал Рама.
Тем временем Раван, продолжая путь, пролетал над высокой горой. Сита увидела на ее вершине обезьян и подумала, что Рама, разыскивая ее, обязательно придет сюда. Поэтому она незаметно сбросила свое покрывало и несколько украшений в надежде, что эти обезьяны найдут их и расскажут Раме о своей находке.
Наконец Раван прибыл на Ланку и тотчас же начал показывать Сите свои сады, дворцы, несметные сокровища и могучие войска, надеясь всем этим соблазнить ее. Но напрасно. Сита осталась ко всему равнодушна.
— Как? — воскликнул Раван. — Ты не оценила моего могущества и богатства и думаешь, что Рама сможет вырвать тебя из моих рук? Брось даже мечтать об этом!
Сита с ненавистью взглянула на него и ответила:
— Никакие силы в мире и никакое богатство не смогут заставить меня забыть Раму. Он обязательно освободит меня и отплатит тебе за все твое зло и низость. Лучше отпусти меня, а сам пади к ногам Рамы и смиренно проси его прощения за свою дерзость.
Раван вспыхнул от гнева и велел поместить Ситу в отдельный дворец с садом, приказав нескольким прислужницам ракшаси донимать ее и угрожать ей до тех пор, пока она не признает Равана своим господином. Но ракшаси скоро полюбили Ситу за ее добродетель и преданность Раме. Они даже утешали Ситу и, только когда приходил Раван, для виду начинали ее бранить… «
Парвез остановился передохнуть и сделать несколько затяжек из хукки, а погонщики и сипаи, сидевшие у костра возле него, одобрительно загудели:
— Вах ва! Вах ва! — Хорошо рассказываешь, продолжай!
Ювелир обвел глазами напряженные лица слушателей и, удовлетворенный производимым впечатлением, продолжил:
«…И вот, в поисках Ситы Рама и Лакшман шли все дальше и дальше, тщательно обыскивая горы и леса…»
Внезапно со стороны большого навеса послышался громкий, душераздирающий крик. Все вскочили. Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием в костре горящих сучьев. Вдруг крик снова повторился, но уже на нисходящей жалобной ноте. Люди бросились к навесу, обогнули его и застыли, объятые ужасом. При свете полной луны, сверкавшей в разрывах облаков, было видно, как громадный леопард тащил по земле одного из сипаев. Но еще через мгновение в воздухе, словно тень, мелькнуло чье-то тело, и леопард, бросив жертву, издал громкий короткий рык негодования, почувствовав на своей спине незнакомую тяжесть. Это был Дангу. Одной рукой он обхватил стальной хваткой шею зверя и встал на ноги; леопард оказался в вертикальном положении и беспомощно молотил воздух передними лапами. Другой рукой Дангу с быстротой молнии вонзил кинжал несколько раз по самую рукоять в незащищенную глотку хищника. Тут равных Дангу не было. Это был его мир, в котором он вырос. Делать так, а не иначе учил его когда-то отец Вангди.
Из ран леопарда, булькая, хлынули фонтаны крови. Дангу разжал руку и мягко отпрыгнул. Зверь осел и рухнул на землю, заваливаясь на бок, царапая землю и мотая хвостом, дергаясь в предсмертной агонии. Через минуту все было кончено. И Дангу, подняв кверху окровавленную руку с джемдером и поставив ногу на бездыханное тело леопарда, лежавшее в луже крови, издал несколько раз раскатистое победное» ах-хаг!».
Этот громкий крик словно разбудил людей, изумленно взиравших на происходящее. Караван-баши, Парвез, погонщики бросились к несчастному сипаю, неподвижно лежавшему около леопарда.
Дангу еще не пришел в себя от схватки. Он часто дышал, грудь его вздымалась, лицо было искажено, глаза испускали какой-то необыкновенный свет. Наконец он опустил руку.
— Какая ж силушка в тебе, Никитка, сынок! — только и смог произнести потрясенный Григорий, подходя к нему и поглаживая его по руке. — Богатырь ты расейский, индианина спас! Такую зверюгу одолеть! Господь наш Всеспаситель! Ай-яй-яй! — Он покачал головой.
Однако радость победы над страшным зверем была омрачена. Несчастный сипай лежал на земле, истекая кровью. Его осторожно перенесли к костру. Раненый оставался в сознании, хотя состояние его было ужасным. Острые клыки леопарда разорвали бедняге горло, и он издавал при дыхании страшные свистящие звуки. На левой руке от плеча до локтя зияла глубокая кровоточащая рана, на правой стороне головы скальп был содран и свисал, закрывая половину лица. Все довольно беспомощно суетились около раненого, стараясь помочь чем можно. Григорий, используя свой богатый военный опыт, решительно взял на себя роль доктора. Раны были слишком тяжелыми, чтобы надеяться на успех. Но Григорий ничего об этом не сказал. Под его руководством остановили кровотечение, наложили повязки из листьев и укрыли сипая одеялом.