Почему забрали отца?
Штефан вилял, рассказал он немного. Но Хильда разволновалась. Отчего Штефан ее выпроводил? Ах, отец, что ты сейчас делаешь, где ты, как тебе помочь? Я прямо как больная, мне вправду больно думать о тебе. Я уже не ребенок, но сделать ничего не могу... надо слезть с велосипеда, дорога перед глазами расплывается. Ой, только бы никто не увидел, нельзя же реветь посреди дороги.
Аня соскочила с велосипеда, прислонила его к дереву, энергично тряхнула головой, отбросила назад волосы и обозвала себя дурехой. Не глядя по сторонам, она пошмыгала носом, глубоко вздохнула и прошлась вокруг дерева, сцепив руки за спиной: раздумывала, как поступить.
До Бебелова — там жила Розмари — двадцать километров, добрый час езды. Можно, правда, доехать до Верана и сесть там на автобус. Только как же можно до такой степени проголодаться от столь несложных размышлений, прямо желудок болит, и чего у Хильды модничала: спасибо, не хочу!
Теперь она знала, что делать. Надо вернуться к Прайбишам, у них можно поесть, и, кроме того, они больше любого в деревне знали о людях, и отец когда-то жил у них, и мать у них работала до самой свадьбы.
Аня подхватила велосипед, на ходу оттолкнулась, точно на самокате, и только собралась подняться в седло, как вдруг мимо вихрем промчался еще велосипедист — Юрген Штефан. Он так резко нажал на тормоз, что велосипед занесло, мальчишка соскочил на землю и загородил ей путь — пришлось остановиться. Юрген встретил ее широкой улыбкой.
Ане было не до смеха. Она расстроилась:
— Ты почему не в школе?
— Хочу тебе помочь.
Она смахнула со лба волосы.
— Не нужно, — и собралась уехать.
Он крепко держал ее велосипед за руль:
— Что-нибудь узнала?
Она покачала головой, убрала его руку с руля и поехала прочь. Секунду помедлив, мальчик последовал за ней и скоро догнал.
— Ты мне действительно не нужен.
Юрген упрямо ехал рядом и улыбался, потом выпустил руль, положил руки на бедра, показывал разные трюки, стараясь развеселить девочку. Ане вдруг почудилось, что она лет на десять старше Юргена.
— Никто мне ничего не рассказывает. А при тебе и подавно не расскажут, — сказала она почти умоляюще. — Пойми ты наконец.
— Ты по-прежнему считаешь, что мои родители замешаны в этом?
— Не знаю. Поезжай обратно, Юрген!
Это прозвучало почти как приказ. Мальчуган вроде наконец подчинился, отстал и, опершись на руль, проводил девочку взглядом. Она направилась в сторону трактира Анны Прайбиш.
Входная дверь трактира заперта. В окне вывеска: «Открыто с 14 до 22 часов».
Аня постучала с черного хода.
— Ты что, читать не умеешь, — крикнул хриплый голос. — Открываем в два.
— Это я, Анна.
— Кто «я»?
— Аня.
Дверь тут же распахнулась.
— Заходи, дочка, — сказала Анна Прайбиш.
Она провела Аню вверх по каменным ступенькам в сумрачную, выложенную плиткой переднюю, отворила дверь гостиной, где всегда попахивало прелью и кошками. Более диковинной комнаты Ане видеть не приходилось: диван и стулья эпохи бидермейер, обивка уже слегка потертая, потому их, наверно, и прикрыли шерстяными клетчатыми чехлами; огромный, во всю стену, буфет в так называемом старонемецком стиле; в простенке между окон на шатком табурете — телевизор самой последней модели, а на комоде — выцветшие фотографии в чугунных рамках: родители, жених в уланском мундире, сын — смеющееся лицо под фуражкой летчика. А то, что над диваном висел Бисмарк, пожалуй, говорило больше о прижимистости, чем об убеждениях: Анна Прайбиш неохотно выбрасывала вещи. Историю смены портретов Аня прекрасно знала.
В кресле отдыхал после ночной вылазки огромный котище. Когда Аня вошла, он недовольно поднял толстую морду, зевнул и коварно зажмурился. Анна Прайбиш шлепком согнала его, встряхнула подушку и перевернула ее другой стороной, прежде чем предложить гостье почетное место.
— У тебя не найдется чего-нибудь поесть? — спросила Аня.
Старуха взяла с комода серебряный колокольчик, подошла к двери и резко позвонила.
— На это она скорей всего откликается, — ехидно улыбнулась Анна Прайбиш и позвала: — Ида, где ты там? Аня пришла. Кофе, конечно, и завтрак. Принеси колбасу из коптильни и побыстрее, милая, если можно.
Потом она расположилась на диване, расправила юбки и сказала:
— Стало быть, забрали его?
— Ты уже знаешь?
— Земля слухом полнится. Надо же, именно его, человека, который за социализм даст себя на куски разорвать... чего он только не вынес — и насмешки, и издевательства, и неприязнь, и презрение... Что ж, если хочешь знать, не всегда было, как сейчас. Раньше я частенько твердила: Даниэль, зачем открыто объявляешь себя коммунистом, ведь в деревне живем, тут все друг друга знают и все не шибко «за», не пересолил бы ты, а?