А он всякий раз говорил: Анна, тебе не понять, я выступаю за такое дело... оно требует от человека полной отдачи, и твое «не пересоли» никак тут не подходит и так далее — все в том же духе. Меры он не знал, вот его и недолюбливали.
— За это не сажают. — Аня машинально выдернула нитку из обивки.
— Это еще что?! — Старуха шлепнула ее по пальцам, девочка хихикнула.
— Господи, — сказала старуха, — небось махинациями занимался, все они жульничают, кто по мелочам, а кто по большому. Деловая женщина вроде меня себе такого не позволит... у них это называется «идти на риск», уж я-то знаю, и Штефан дождется, сцапает его прокурор.
— Я была у Штефана.
Старуху это, видно, не слишком интересовало, она молчала.
— Он что-то знает об отце, — осторожно продолжала Аня, — возможно, из прежних времен.
Она вдруг вспомнила, что Макс Штефан с угрозой орал в ту ночь после праздника, даже в передней было слышно. Старуха нахмурилась и посмотрела на девочку, как бы говоря: ну, будет сказки-то рассказывать.
— Я слышала, как Макс кричал: «Я могу тебя уничтожить!» — сказала Аня.
Анна Прайбиш развязала узел на черном платке, наверно хотела потуже затянуть его. Когда же Аня упомянула о Штефановой угрозе, Анна вдруг вся сникла и закрыла платком лицо:
— Святый боже!
— Что с тобой, Анна?
Девочке стало страшно, но старуха только кивала закутанной в черное головой и молчала. Аня вскочила и хотела было позвать на помощь фройляйн Иду, но Анна жестом остановила ее, потом поправила платок, разгладила его обеими руками и снова завязала.
— Анна, тебе что-то известно? — боязливо спросила девочка.
— Старые дела, дурные дела.
Аня остановилась перед старухой, наклонилась к ней, схватила ее за плечи и заглянула в лицо.
— Расскажи, что ты знаешь? — настойчиво потребовала она.
— Ты что это выдумала? — вскричала старуха, отталкивая девочку, и одернула вязаную фуфайку. — Что за манеры? Изволь сесть, как полагается, и не приставай ко мне, а то ничего не скажу. — Она помолчала, потом сказала: — Да откуда и знать о другом-то человеке...
— Ну расскажи, — просила девочка. — Анна, расскажи все, что знаешь об отце.
На минуту Анна потеряла самообладание. Ее охватил ужас, и это злило старую женщину, сейчас ей, верно, хотелось выиграть хоть чуточку времени, и она твердо решила не рассказывать лишнего.
— Раньше, — начала она, тщательно расправляя юбки, — раньше все было совсем иначе. Поместьями владели аристократы или богатые банкиры, в Мекленбурге многие имения принадлежали графу фон Хан — девяносто девять, сказывают, а было бы сто, графу пришлось бы выставлять Кайзеру полк солдат... Не знаю, может, оно и так. Во всяком случае, деточка, у графа фон Хан вправду было девяносто девять имений, а графиня была особа взбалмошная, выпивала и на лошади сидела, как мужик. Было это во времена моей молодости, когда великий герцог фон Мекленбург-Штрелиц велел построить мост. Построили и собрались открыть по нему движение... Господи, какое там движение в ту пору! Натянули ленточку, собралась местная штрелицкая знать — фраки, цилиндры, дамы в воздушном тюле, оркестр ветеранов войны исполнил «Стражу на Рейне», вдруг откуда ни возьмись — на шестерике графиня фон Хан, ленты на шляпе развеваются, и прямо к мосту мчится. Представляешь: пыль столбом, цокот копыт, испуганные крики, в последнюю минуту все же один кавалер бросается к экипажу: «Ради бога, сударыня, сейчас великий герцог ленточку разрезать будет!» Графиня как захохочет: «Я фон Хан, я богаче великого герцога, а значит, сия честь принадлежит мне». И н‑но! Ожгла коней кнутом, в бешеной скачке разорвала ленту, и герцога в конфуз ввела. И все на глазах у придворных. Ну что, разве не смешно?
— Анна! — нетерпеливо сказала девочка.
— Ах, тебе не по нраву? — У Анны Прайбиш словно и настроение испортилось.
— При чем тут мой отец?
— Погоди, дойдем и до этого, — сказала старуха. — Дело было так. По своей воле в имении уж никто не батрачил, в Хорбеке один Макс Штефан еще служил работником, начал-то он в двенадцать лет, чтобы больную мать из лачуги не выгнали, а отец у него давно помер.
На жатву граф до самой войны нанимал жнецов-поляков; потом пригнали подневольных из Польши и даже из России — они должны были делать самую черную работу. Позади парка построили лагерь, обнесли колючей проволокой; у меня в трактире охранники пьянствовали, а в начале сорок четвертого в Хорбекском замке обосновались эсэсовцы, черт их знает почему. Впрочем, тогда уже все шло кувырком.