Помню взгляд Гомоллы, он был почти невыносимым, помню гробовое молчание, помню, как в тишине тикали часы, как мучительно медленно тянулось время и как я подумал: «Ты однажды рассказывал, Густав, что опытным палачам для казни требуется всего лишь тридцать секунд, — крепкая рука хватает осужденного, швыряет на плаху, лязг топора — и голова летит вниз, готово. Чего же ты медлишь, Густав?»
Не помню, как долго Гомолла расхаживал взад и вперед по помещению, потом наконец сказал: «Иди домой и заботься о жене».
Друскат не осмелился выйти из трактира через веранду, на улице ему могли встретиться люди из деревни, которые направлялись к Анне Прайбиш, чтобы обсудить и обмыть события дня. Пришлось бы вступать с ними в разговор и отвечать на расспросы: «Друскат, дружище, как тебе удалось, как ты этого добился, давай выпьем за твою победу». Ему не хотелось никого видеть, не хотелось ни с кем говорить. Четверть часа страха, пережитые у Гомоллы, были позади, но теперь он не знал, как его встретят жена и Розмари. Как всегда, ему придется нанизывать одну ложь на другую, возводить целую башню из лжи и все время бояться, что это шаткое сооружение вот-вот рухнет и раздавит его. Он содрогнулся от омерзения к себе, когда на ощупь спускался по лестнице, ведущей к черному ходу. Вон из помещения, на воздух, дышать! Над деревьями мерцала луна. Листья на ветках и кустарники утопали в туманной дымке. Друската мутило. После всех волнений шнапс не пошел ему впрок, его шатало, и, чтобы помочиться, он вынужден был опереться рукой о стену коровника. Во время этой процедуры лоб его приник к прохладной стене строения: более жалкого зрелища мужчина являть собой не может.
Вдруг из темноты послышался голос Анны:
«Хорошенькое дельце, если пьяный мужчина не в состоянии добраться до столба».
Друскат отвернулся от стены и стал возиться со своими брюками, и, хотя он делал это обеими руками, ему лишь с трудом удавалось нащупать пуговицы. Повертев головой, он пытался разглядеть в темноте Анну. Наконец увидел приближающуюся бесформенную тень и теперь в желтоватом свете, падавшем из окна, узнал ее. Голову и плечи Анны скрывала шаль: вечер был холодный. Даниэль заглянул в ее старое бледное лицо, оно напомнило ему лицо монахини. Анна стояла перед ним, словно одна из тех старух на церковных картинах под крестом Голгофы, испытывающих бесконечную скорбь оттого, что они не в силах ничего предотвратить. Но его-то Гомолле пригвоздить к столбу не удалось, он пока еще чувствовал себя свободным человеком. А ведь это самое последнее дело, подумал он, верх унижения, когда мужчина ищет защиты у сердобольных женщин.
Он поддался шантажу и насилию, вынужден был притворяться и отречься от самого себя, ему пришлось лгать, он казался себе до того жалким и ничтожным, что почувствовал вдруг желание обидеть и оскорбить другого человека. Он стоял перед старой Анной, широко расставив ноги и выпятив живот, — брюки он так и не сумел застегнуть. Он знал, сколь непристойно выглядит в этой позе, и с издевкой произнес:
«Что хочу, то и делаю, и плевал я на тебя. Проваливай!»
Но Даниэль ошибался, полагая, что эта гнусная выходка поможет ему прогнать старую женщину, ее ладонь с такой силой ударила его по лицу справа и слева, что у старухи даже шаль соскользнула с плеч. Он заслонил глаза локтем, так он делал порой в детстве, пытаясь отразить гнев матери или же закрывая лицо, когда ему было стыдно. Мне тридцать лет, подумал он про себя, не могу же я сейчас разреветься. Старуха подняла шаль и, как ни в чем ни бывало, сказала:
«Пошли».
Она взяла его под руку, и он позволил отвести себя к скамейке за живой изгородью из сирени. Там она села и требовательно постучала рукой по доскам:
«Садись!»
Друскат повиновался. Анна снова закуталась в свой платок и сказала:
«Может быть, кое-кто и считает тебя очень деликатным человеком, но, оказывается, ты способен на пошлость, как любой мужчина. Вот что я тебе скажу, мой мальчик: ты сел в большую лужу из-за того, что не захотел довериться Гомолле. С Иреной тебе говорить нельзя, это ее доконает. Штефан когда-то был твоим другом, но сейчас он пошел на подлость. Можешь мне ничего не объяснять, я и сама давно сообразила, что произошло. Остается рыжая, ей и двадцати нет, от нее подмоги не жди. И как раз на мою помощь ты хочешь наплевать? Извинись!»
Друскат, сидя на скамейке рядом со старухой, словно в знак непокорности откинулся назад и, далеко вытянув перед собой ноги, засунул кулаки в карман.