«Это вам не удастся, господа. Запомните, единоличный способ ведения крестьянского хозяйства устарел, выгоду приносит общественное, крупное производство».
Вот тут-то и начался гвоздь программы. Старик, словно фокусник, стал извлекать из всех карманов своей куртки десятки бланков заявлений о приеме в кооператив. Он отдал половину бланков мне, и мы принялись раздавать их по столам.
«Минуточку!» — Макс Штефан встал, взялся за спинку стула и резко отшвырнул его назад.
Я подтолкнул Гомоллу:
«Макс Штефан желает открыть дискуссию».
«Вы находитесь на свадебном торжестве», — взревел Штефан и так треснул ладонью по столу, что подпрыгнули тарелки и стаканы.
«Да, — спокойно возразил Гомолла, — знаю, знаю».
«Господин Гомолла, — крикнул Штефан, — я считаю, что непорядочно превращать наше радостное торжество в агитсобрание».
Это обвинение, казалось, весьма поразило, товарища Гомоллу, он беспомощно взглянул на меня.
«Да ведь я говорил лишь о более светлом будущем! — и, обратившись к крестьянам, добавил: — Я не требую, чтобы вы подписывались под заявлением сию же секунду, обо всем можно будет договориться позднее, но, по-моему, за столом обсуждать вопросы намного удобнее. А ну-ка, подвиньтесь».
Надо же, теперь он собирался протиснуться к столу между близкими родственниками Хильды. Крюгер, кстати, не осмелился возразить ни слова, даже сбегал за стулом для незваного гостя. Зато зять его неожиданно вырос передо мной, на лбу у него залегла сердитая складка:
«Я тебе этого не забуду!»
Я не думаю, чтобы дело у нас дошло до драки. Гомолле, пожалуй, даже удалось бы в течение свадебной ночи сагитировать гостей вступить в кооператив: его аргументы были неплохи. К тому же Крюгер заказал у Анны Прайбиш массу выпивки, а мекленбургский крестьянин, я знал по собственному опыту, после возлияний склонен к братанию. Но все дело испортила Анна, эта властолюбивая трактирщица. Заметив, что Штефан с угрожающим видом стоит передо мной, она моментально двинулась к середине зала, юбки из тафты величественно шуршали, серьги с подвесками так и сверкали.
«Белый танец», — возвестила она и слегка повела рукой.
Заиграли вальс «Голубой Дунай», и Анна с весьма решительной миной направилась к нам. Подобрав свои пышные юбки, она на старый манер, хотя и с известной долей грациозности, застыла в преувеличенно низком книксене. Гомолле не оставалось ничего другого, как помочь расфуфыренной трактирщице разогнуться: вот уже несколько лет Анна жаловалась на боли в пояснице. Пришлось ему открыть танец.
Я отступил в сторонку и, прислонившись к стене, стал смотреть на танцующих. Все они были разные: молодые, старые, умные, глупые, гордые и смирные и каждый из них стремился к чему-то своему, каждый почитал за счастье что-то свое. Целый мир отделял Анну от Гомоллы, как целый мир отделял их обоих от Крюгера и его сторонников. И вот теперь все они танцевали под одну музыку — вальс «Голубой Дунай», — кружась парами в зале, и это выглядело очень мило. Анна провозгласила классовый мир и настояла на том, что ей представлялось порядочным и благопристойным.
Я посмотрел на Иду, которая с раскрасневшимся лицом суетилась у стойки на другом конце зала, ее осаждали любители пива, и она с трудом управлялась с ними. Но мой взгляд она все же перехватила и подала знак Ирене. Та протиснулась через толпу танцующих ко мне и, как бы приглашая к танцу, слегка подняла руки и улыбнулась. Я покачал головой.
«Что с тобой, Даниэль?»
«Знаешь, в жизни бывают моменты, когда вдруг понимаешь, чему-то пришел конец, навсегда, и теперь начинается что-то новое».
«Не стоит грустить об этом».
«Мне нужно уйти отсюда, Ирена, я уеду, сегодня же ночью».
Она испуганно подняла на меня глаза, я прижал ее к себе и легонько похлопал по спине, мысли мои были уже в пути.
«Не умираю же я, Ирена».
Я поднялся к себе в каморку и собрал свои нехитрые пожитки, их было немного, все уместилось в одном маленьком сундучке.
Было очень холодно, как бывает ночью в конце зимы и в начале весны, когда я покидал дом Анны, который в течение многих лет был для меня пристанищем и родным очагом.
Во дворе меня ждали Ирена с Идой. Сначала я подумал, что они хотят попрощаться со мной, но потом разглядел, что Ирена закутана в шаль, а Ида чуть ли не задыхается в своей облезлой шубе, руки она согревала в муфте. Девица явно снарядилась в дальний путь.
«Мы тебя проводим», — взволнованно, словно школьница, прошептала она и даже заговорщицки подмигнула мне.
Вот старуха!
«Лишь бы Анна ничего не заметила».
Онач указала муфтой на освещенные окна зала, там мелькали тени танцующих и в потрескивающей от мороза ночи все еще приглушенно слышалась мелодия «Голубого Дуная».