— Поехали бы, да там ему не легче, — послышался чей-то спокойный голос.
Вилка, которую держал Мясников с куском поросенка, повисла в воздухе. Густав Адольфович поперхнулся рыбой и, вытащив поспешно платок, усиленно закашлял. Говор умолк, и взоры присутствующих обратились на сидевшего невозмутимо в углу стола пьяного Неофита.
— Как ты сказал, смерд? — Мясников грозно посмотрел на смельчака.
— Веселого мужику и там мало, — повторил Неофит.
— Значит, у меня плохо живется? — приближаясь на нетвердых ногах к Неофиту, спросил Мясников. И не получив ответа, четко произнес: — За такие речи на цепь посадить мало. Понял!
Тяжелая рука Мясникова опустилась на плечи Неофита. В комнате наступила гнетущая тишина. Продолжая раскачиваться, Иван Семенович угрюмо сказал:
— Твое счастье, что правду в глаза мне сказал. Мало у меня таких людей, как ты. На, выпей, — заявил он неожиданно, затем налил полный стакан вина и подал его Неофиту.
Среди присутствующих вырвался вздох облегчения.
Гроза миновала. Задвигались стулья, оживленнее зазвучали голоса и, обрадованный подобной развязкой, Мейер подал знак музыкантам. В самый разгар веселья Мясников вышел на веранду. Точно сбрасывая с плеч какую-то невидимую тяжесть, Мясников крикнул:
— Сенька!
Из комнаты выбежал подручный Мясникова.
— Плясовую.
Тряхнув кудлатой головой, подбоченившись, Сенька, притопывая ногами, прошелся по веранде.
Начал он речитативом и, неожиданно грохнув коваными сапогами об пол, закружился в бешеной пляске.
— Гуляй, ребята! Жарь вовсю! — дико завопил Мясников и, сбросив кафтан, пустился в пляс. За ним, выделывая коленца, волчком завертелся Неофит.
Веселье продолжалось до рассвета.
ГЛАВА 12
Заводские дела задержали Ивана Семеновича на Южном Урале до глубокой осени. Мясников все время был на колесах. И каждый раз путь его лежал через Юрюзань. Афоня в начале зимы по приказу Мясникова уехал надолго к углежогам. Дома оставалась одна Серафима. За последние два месяца она превратилась в заводскую щеголиху. Сбросила с себя косоклинный сарафан, уродовавший ее стройную фигуру, и носила платья с воланами, исчезла и темная шашмура. Ходила больше с открытой головой, как бы выставляя напоказ свои пышные косы, сложенные высокой короной.
Глядя на новые платья жены, Афоня хмурился и однажды, не выдержав, заметил сурово:
— Нарядилась, как немка. Страмота смотреть.
— А ты не смотри, — охорашиваясь перед зеркалом, ответила небрежно жена. — Не в лесу ведь живем. Люди у нас бывают. Что я, деревенщиной должна ходить?
— Серафима! — в голосе Афони прозвучала нотка угрозы. — Ты у меня не балуй. Узнаю, худо будет.
— Не стращай, не пугливая, — Серафима круто повернулась к мужу. — Хватит, пожила затворницей, — и, хлопнув сердито дверью, вышла.
Оставшись один, Афоня долго сидел в тяжелом раздумье. «Что-то Мясников повадился, к добру ли?» Утром Афоня сказал жене:
— С неделю в тайге пробуду. Ты за домом гляди.
— Ладно.
Помолчав, Афоня продолжал:
— Если тут без меня Семенович приедет, прими как следует.
— Приму, — чуть заметная усмешка промелькнула на губах Серафимы.
— Ну, я поехал.
Афоня потянул коня за повод и вышел с ним за ворота. Серафима взяла ведро и направилась к колодцу.
Занятая своими мыслями, машинально взялась за крюк колодезного журавля, стараясь зацепить им ведро. Но крюк, несмотря на все ее усилия, не поддавался.
— Тетенька, дайте я сниму, — услышала она за спиной молодой голос и, оглянувшись, увидела стоявшего с ведрами Данилку.
— О-о, да я тебя знаю, — ласково сказала она подростку. — Ведь ты из Катава? Помнишь, был у нас на кордоне с матерью?
Первая мысль Данилки была — бросить ведра и убежать.
— Что молчишь? — спросила она, видя, что подросток смущенно топчется на месте и не отвечает на ее вопрос.
— Не бойся, приказчику не скажу.
Видя добрую улыбку на лице женщины, Данилка осмелел.
— Я здесь у дяди Неофита живу.
— Ты что, с рудников убежал? — спросила Серафима.