— Надо бы немца приструнить.
— А что? — спросил тот небрежно.
— Руда на исходе. А до зимы далеко. Пожалуй, не дотянем. Да и в заводских книгах не все ладно. Есть приписки и обсчет работных людей. Овес мужикам, что возят руду, числится на выдаче, а лошади его не видали. Конторские сотнями пудов его продают на сторону, да и сам Мейер тут причастен.
Сысоич выжидательно посмотрел на хозяина.
— Хорошо, разберусь, — протянул тот. — Еще что?
— Углежогам да смолокурам хлеб урезали, на рудниках ребят заторкали. Съездить бы туда?
— Хорошо, я согласен, — ответил Дурасов. — Кстати поохотимся в тайге.
По совету Сысоича выехали на двух тарантасах. В первый сели Дурасов и Мейер. Во второй — Сысоич и Фролка с хозяйским сеттером. Вызванный из Первухи. Никита примостился на кучерском сиденье. Тайга уже оделась в летний наряд, но на далеких вершинах Уреньги лежал снег. В низинах пахло багульником, прелыми травами, поднимался папоротник, и широким зонтом раскинулись медвежьи пучки. Роняла цвет черемуха. Ее лепестки, точно снежной порошей, покрыли мелкие поляны, сплошь заросшие дурмен-травой. Первый привал путники сделали недалеко от куреня.
— Тут будет лучше, — говорил Никита. — А то пауты лошадям поесть не дадут. Под дымом коням спокойнее.
— Зато нам неприятно, — поморщился Дурасов, вылезая из тарантаса. Фролка хлопотал у самовара. На скатерти появились две бутылки рейнвейна, и господа выпили. Со стороны куреня показалась небольшая группа углежогов.
Они подошли молча, разглядывая господ.
— Как, ребята, живем? — спросил их Сысоич.
— Как живем? Когда хлеб жуем, когда и осиновую кору толчем, — отозвался один из них с усмешкой.
Мейер презрительно поморщился.
— Пьяницы, — бросил он коротко Дурасову.
— Справедливо, барин, — не меняя насмешливого тона, продолжал тот же углежог. — Из худого кармана и грош валится.
Остальные углежоги переглянулись.
— Лодыри, — махнул на них рукой Мейер.
Никита поднялся с оглобли и, зло блеснув глазами на управляющего, пошел запрягать лошадей.
— Жалобы есть, ребята? — после короткого молчания спросил Сысоич углежогов.
— Одна у нас жалоба, да и та на свое брюхо: каждый день есть просит, а хлеба в обрез.
— А вы его покрепче кушаком подтяните, — заметил им небрежно Дурасов, продолжая разговаривать с Мейером.
— Барин, кушаки-то можно для другого дела припасти, пригодятся когда-нибудь, — хмуро ответил углежог. — Айда-те, ребята, поглядели на господ да на крапчатого кобеля и хватит. И тем будем сыты. На том, видно, свет стоит.
Углежоги угрюмо зашагали к лесу и скрылись за деревьями.
ГЛАВА 18
В рудничных ямах с утра до ночи слышались глухие удары кувалд, стук железных ломов и мерное шуршание решет, просеивающих измельченную руду. Вот, толкая перед собой тяжелую тачку по наклонной доске, выходит из ямы молодой рудокоп. Напрягая силы, он медленно идет с ней на пожог. На одном из поворотов тачка неожиданно дала крутой крен, и просеянная руда хлынула на землю. Рудокоп испуганно оглянулся. К нему не спеша, тяжелой походкой приближался Гурьян. Бывший каторжник изменился мало. Только сильнее обросло волосами плоское лицо и с еще большей злобой сверлили рысьи глаза. Держа за спиной плетку, он подошел к подростку, и показывая на тачку, хрипло спросил:
— Просыпал? Порки захотел? Собирай руду, — уже яростно выкрикнул он и устрашающе потряс плетью: — Ну!
Подросток опустился на колени и торопливо стал подбирать просыпанную руду. Резкий пинок в грудь опрокинул его навзничь, вскрикнув от боли, рудокоп затих. На руднике наступила зловещая тишина. Затем раздались одиночные звуки кирок, и глухие удары кувалд, разбивающих камень. В сырых от почвенной воды ямах, как и раньше, продолжали свой непосильный труд подростки и юноши. Над Шуйдой светило яркое солнце, освещая рудничные ямы и лежавшего возле одной из них рудокопа. Тут же валялась опрокинутая тачка. Недалеко от нее на ветке боярышника, охорашивая пестрые крылышки, сидела какая-то пичужка. Посмотрела темными бисеринками глаз на мальчика, жалобно пискнула и, напуганная стуком колес, стремительно взмыла в голубую высь.
По дороге к рудничной казарме, медленно поднимаясь в гору, один за другим двигались два тарантаса. Заметив их, Гурьян одернул рубаху, пригладил пятерней давно нечесанные волосы и поспешно направился навстречу. Из первого тарантаса, разминая затекшие от долгого сидения ноги, вышел Дурасов, за ним Мейер и, не подавая руки подошедшему Гурьяну, представил его хозяину.