«Морщины появились, — подумала горько женщина. — Чего жду, на что надеюсь, старая, глупая баба». Тяжело вздохнув, шагнула к буфету, открыла дверцы и, вынув графин с настойкой, наполнила два граненых стаканчика. Затем вяло опустилась за стол и, чокнувшись с невидимым собеседником, произнесла вслух:
— С приездом, Данилушка.
Подперев щеку рукой, долго сидела в глубокой задумчивости. «Что же, выпью пока одна за твой приезд, сокол мой ясный. Скорей бы встретиться, увидеть, какой ты теперь, как на меня взглянешь…» Серафима неуверенными шагами вновь подошла к окну, но в переулке было пусто.
День тянулся мучительно долго. Не раз подходила к окну, хотя бы издали посмотреть на Данилушку, но все напрасно. Начинался дождь. По оконному стеклу, затянутому водной пеленой, одна за другой, оставляя светлые полоски, скатывались крупные капли. Ветер шумел в голых ветвях тополя.
На сердце у Серафимы стало еще тяжелее. «Господи, за что такая мука? — Женщина упала на колени перед иконой и, сложив молитвенно руки, долго смотрела с тоской на потемневший лик старинного письма. — Спаси, сохрани, пречистая. Укрой животворящей десницей своей. — Серафима вздрагивала от глухих рыданий. — И зачем только я, несчастная, родилась на свет. О-о, господи, как тяжело…»
Потолок и стены, казалось, давили Серафиму; поднявшись на ноги, она, точно больная, вновь подошла к окну.
Вечерело. Сумрак наступающей ночи окутал землю. Дождь не переставал. Теперь он глухо барабанил по железной крыше дома, шумел в заводском саду и безжалостно хлестал о стены построек. Где-то далеко на окраине выла собака. Все это еще сильнее угнетало Серафиму. Отойдя от окна, она легла на кровать и закрыла голову подушкой.
Утром встала рано. Подоила корову, выгнала в стадо и постояла на улице в надежде встретить Марфу. Но та не показывалась. Зябко кутаясь в платок, Серафима вернулась в дом и вновь заняла место у окна. Видела, как из дома Неофита вместе с хозяином вышел Даниил. Молодое, с правильными чертами, волевое лицо, стройная фигура, казалось, притягивали к себе. Опершись плечом на оконный косяк, Серафима, не спускала глаз с приближающегося Даниила. Заметила, как он, бросив взгляд на окна ее дома, что-то сказал Неофиту. Вскоре они исчезли за углом.
«Неблагодарный», — с горечью и обидой подумала Серафима и отошла от окна.
Кайгородов расстался с Неофитом у крыльца конторы. Поднявшись на ступеньки, он окинул взглядом Юрюзань. Вот заводской пруд, где он рыбачил с ребятами. Вот сад. Как он разросся, гуще стали кустарники, не видно дорожек, по которым он бегал когда-то. Улицы с прокопченными от дыма стенами — все это давно знакомо. Вот на пригорке дом Серафимы. Толкнув дверь, Кайгородов вошел в контору. Мейер встретил его сухо. В тот день он был не в духе. Пришла весть, что на проданное когда-то тайком от наследников Мясникова железо наложили арест, а это грозило большой неприятностью. Виновником грозящей ему беды Мейер считал Сысоича. Недаром этот старикашка шныряет, как мышь, в архивах и шепчется со служащими. Просмотрев бумаги Кайгородова, Мейер процедил сквозь зубы:
— Ошшень рад. В Симбирске у Петра Сергеевича были?
— Вот его письмо, адресованное вам, — Кайгородов подал конверт с большой сургучной печатью.
Дурасов писал, что на совете наследников решено поручить поиски железных и медных руд заморскому выученику, крепостному Даниилу Кайгородову. Для пользы дела дозволить оному брать на поиски нужных ему людей по своему хотению. Приписать Кайгородова к Юрюзанскому заводу с присвоением ему звания обер-штейгера и выдать провиант: два фунта соли, пуд ржаной муки, а на платье и прочие расходы — пятнадцать рублей в месяц.
«Не жирно», — усмехнулся про себя Мейер и, посмотрев неласково на продолжавшего стоять перед ним штейгера, спросил:
— На совете наследников вы присутствовали?
— Да, я имел честь там быть, — скромно ответил Даниил.
— А мне вы доставите большую честь скорейшим выездом в тайгу, — поднимаясь со стула, заявил Мейер.
Откланявшись, Кайгородов вышел. Заметив расстроенное лицо молодого штейгера, письмоводитель, оформлявший его документы, спросил участливо: