Упираясь остроконечными вершинами в небо, неясными контурами вырисовывались великаны Южного Урала: Яман-Тау и Темир-Тау.
ГЛАВА 22
Даниил вернулся в дом Автомона, когда уже зажгли огни. Сысоич с хозяином обсуждали предстоящую перевозку руды в зимнее время.
— Надо тебе съездить в Первуху и Елизаветинку, — говорил старик хозяину. — Собрать сход и объявить, кто меньше двух лошадей поставит на руду — будем пороть нещадно.
— Если у мужика одна лошадь, где он возьмет вторую? — прислушиваясь к разговору, заметил Даниил.
— А нам-то что? — круто повернулся к нему Сысоич. — Пускай где хошь берут.
Не злой по натуре, он становился неузнаваемо резким, когда дело касалось интересов Аграфены Ивановны Дурасовой. Для него и Даниил был хорош прежде всего тем, что мог принести пользу хозяевам. Кайгородов это понял сейчас, хотя унизительность своего положения почувствовал значительно раньше. Еще в Симбирске, едва переступив порог хозяйского дома, ему пришлось долго ждать приема у Дурасова. Лениво взглянув на стоявшего перед ним штейгера, отставной секунд-майор бросил небрежно:
— Подожди в лакейской, мне сейчас некогда заниматься с тобой, — и, взяв со стола ломтик ветчины, подал лежавшему у его ног сеттеру.
Дня через два Кайгородов присутствовал на очередном совете наследников, Даниил стоял в конце длинного стола, но никто не предложил ему стула. Ночевал за перегородкой господской кухни, а выехал из города с попутной подводой. Да и здесь, в Юрюзани, Мейер обращался с молодым штейгером, как с подневольным человеком. Все это угнетало впечатлительного юношу, тяжелым камнем лежало на душе.
…Из воспоминаний вывел голос появившейся в горенке Фроси.
— О чем задумались? Али не нравится наше село?
Даниил поднял глаза на девушку.
— Я здесь еще подростком руду добывал, — ответил он тихо.
От старых рудокопов Фрося слышала, в каких тяжелых условиях приходилось работать ребятам, и с жалостью посмотрела на гостя. Заметив, что старики увлеклись разговором, она сказала Даниилу:
— Пошли на лавочку.
Усевшись на скамейку, молодые люди долго прислушивались к звукам гармони, игравшей где-то на окраине села. Первой начала разговор Фрося.
— Вы надолго к нам? Где вы будете работать? — допытывалась девушка. — А за границей хорошо? Я ведь не ученая. Умею только читать книги старинного письма.
— И те, наверное, раскольничьи? — слабо улыбнувшись, спросил Даниил.
— Ага. Читаю Четьи-Минеи, Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, — зачастила Фрося и, заметив улыбку на лице своего собеседника, весело спросила: — А вы что смеетесь? Мы ведь двоеданы. Вы мирской?
— Мирской, но жена у меня раскольница, — сдерживая смех, ответил Даниил.
— Так вы женаты? — разочарованно протянула девушка и отодвинулась от гостя. — А я думала… — не закончив, Фрося поднялась на ноги и сделала попытку шагнуть к калитке. Даниил потянул ее за душегрейку.
— Посидим еще немного.
— С мирским да еще с женатым? Ни за что! — отводя руку гостя, недовольным тоном произнесла девушка.
— Я пошутил, Фрося.
Дочь Автомона продолжала стоять, раздумывая, идти домой или посидеть еще на скамеечке.
— Не веришь? — Даниил поднялся со скамейки и, взяв ее за руку, пристально посмотрел в лицо. — Нет у меня жены. Это я просто так сказал, — вырвалось у него с беспечной улыбкой. — Хорошо мне с тобой, посидим еще немножко.
— Разве этим шутят? — серьезно сказала Фрося.
Гармонь на окраине замолкла. Показались звезды.
Где-то в горах прокричал дикий козел, и снова все стихло. Один за другим гасли огни. Потухли они и в комнатах Усольцевых. Село спало. Лишь только двое молодых людей вели свои бесконечные разговоры, им казалось обоим, что они были в долгой разлуке друг с другом и вновь встретились в эту осеннюю ночь.
Рано утром Даниила разбудил Сысоич.
— Думаю вернуться на завод. Вот тебе наказ: пока не выпал снег, съезди в тайгу на разведку камня, забей несколько шурфов и обо всем мне напиши. Жить пока будешь у Автомона. Я с ним договорился. Хотя он и пошаперился маленько, дескать, ты мирской, к тому еще молодой, а дочь на выданье, соседи, мол, осудят, — но все же уломал. С весны будем строить контору на Бакале, туда и переедешь. Буровой инструмент пошлю с завода. Давай принимайся с богом. Не обессудь, если обидел чем. Забот много, — как бы оправдывая себя, произнес он мягче и, наклонившись к уху молодого штейгера, прошептал: