— Хорошо, — уже весело ответил Даниил и тронул коня поводьями. Всадники во главе с Камалом последовали за ним.
ГЛАВА 26
Чем ближе Кайгородов подъезжал к Рудничному, тем беспокойнее становилось на душе. Обозы, что шли обычно в это время с рудой на заводы, навстречу не попадались. Шурфы занесло снегом, и они напоминали волчьи ямы. Ветер наметал возле пожогов огромные сугробы. В Рудничном стояла тишина, прерываемая лишь жалобным мычанием голодной скотины. Большинство рудокопов ушло в отряды Пугачева. Дома оставались лишь старики, женщины и дети.
С затаенной тревогой оглядывал Даниил пустынные улицы села. Вот и домик надзирателя. Но следов человека возле него не видно. К воротам намело кучи снега, калитка висела на одной петле и, раскачиваясь от ветра, жалобно скрипела. Тоскливое чувство охватило Даниила, когда он зашел в опустевшие комнаты. Разбросанная по полу домашняя утварь, черепки посуды, раскрытый сундук — все напоминало о поспешном бегстве хозяев. Даниил прошел в светелку Фроси. Обвел глазами отсыревшие стены, затянутые морозным узором окна и увядшие цветы. Заметив на полу остатки вышивки, бережно их поднял и положил на подоконник. Фрося исчезла. Понурив голову, он вышел из домика и направился к соседней избе. Хозяева были дома.
— Помню, по первопутку приезжал к Автомону старец Игнатий из Воскресенского монастыря, — говорил осунувшемуся за эти часы Даниилу старый рудокоп, хозяин избы. — На другой день после его приезда Автомон запряг лошадь и выехал с дочерью на Саткинскую дорогу. Куда увез, не знаем. А сам, как началась заваруха, собрал пожитки и вместе с женой ночью скрылся из села.
— Куда?
— Кто его знает, — развел руками хозяин, — то ли в Юрюзань, то ли в Катав, судить не буду, не сказался нам. Наши ребята, когда взбунтовались, нагрянули к надзирателю, а его и след простыл. Шибко народ обозлен. Двух бирщиков в штольню бросили. И-и-и, что было, — покачал он головой, — чисто ошалели.
Простившись с хозяином, Кайгородов вышел из избы. Подойдя к ожидавшему на улице Камалу, Даниил сказал:
— Давай в Воскресенский монастырь.
— Латна, бачка, едем, — вскочив в седло, Камал подал команду своему отряду: — Алга!
Десятка два конников, оставляя за собой снежную пыль, помчались из Рудничного к Сатке.
Всю дорогу он думал: зачем приезжал старец Игнатий к Автомону, почему Фросю после этого увезли, в монастыре ли она?
Терзаемый мыслями о девушке, Даниил гнал коня без передышки. За ним, не отставая, мчался конный отряд башкир. Лучи зимнего солнца блестели на ледяной глади заводского пруда.
Скоро Сатка. Видны уже трубы и корпуса железоделательного завода. Короткий отдых, и всадники стали подниматься на небольшую возвышенность. Проехали свежевырытые окопы пугачевцев, бравших Сатку, и, перевалив копань, оказались у стен монастыря.
Напуганный появлением вооруженных башкир, настоятель Амвросий вместе со старцами, прислужниками укрылся за крепким частоколом и, несмотря на энергичный стук приезжих, ворот не открывал. Часть конников направилась в объезд монастыря, остальные спешились. На угловых башнях зашевелились люди. Подъехав к одной из них, Даниил приподнялся на стременах и крикнул зычно:
— Открывай ворота!
— С миром ли прибыли? — послышался в ответ старческий голос.
— Давай наставника!
— Что за нужда? — продолжал допытываться старец и, наклонившись к уху стоявшего рядом с ним молодого прислужника, шепнул:
— Сбегай к Амвросию, он в келье Евлампии.
Накануне того дня, когда пугачевцы заняли Сатку, перепуганная мать Евлампия, распустив скитниц по соседним деревням, выехала с Фросей из Уреньги и укрылась вместе с ней в монастыре.
— Защиты приехала к тебе искать, — сказала она Амвросию со слезами на глазах. — Боюсь оставаться в Уреньге, неровен час, нагрянут охальники на скит, перепугают насмерть дочерей христовых.
Амвросий, зажав седую бороду в кулак, сосредоточенно думал о чем-то.
— А это кто с тобой, — кивнул он на стоящую рядом со старухой молодую девушку.
— Ефросинья, дочь Автомона Усольцева, надзирателя Бакальских рудников. Тобой послана на послушание.
Посмотрев сурово на девушку, он спросил Евлампию:
— Сполняет ли положенные ей по уставу поклоны и молитвы?
— Покорна, — угодливо ответила уреньгинская скитница.
— Претерпивый до конца да спасется. — Указательный палец Амвросия уставился на Фросю. — Люди пребывали во грехе, и, приняв благодать господню, удалились от мира сего, яки наш приснопамятный молчальник Досифей. Отныне сия отроковица будет жить в его келье.