Мать Евлампия вздрогнула. Келья знаменитого скитника Досифея находилась в глубоком подземелье монастыря, доступ в который имели лишь двое — Амвросий и глухонемой прислужник Дормидон.
Длинные мрачные коридоры имели несколько ходов, и в их лабиринте легко можно было заблудиться. Келья покойного Досифея помещалась в северной части подземелья с потайным выходом в тайгу. Дав обет молчания, старец Досифей прожил под землей шесть лет, не видя дневного света. Пищу и елей для лампады ему доставлял Дормидон. Обычно он ставил все это у дверей кельи и, постучав, уходил.
Исхудавшая от бесконечных постов и молитв, девушка покорно спустилась в подземелье с Дормидоном и устало побрела за ним. Освещая путь факелом, глухонемой сочувственно что-то мычал, показывая ответвления коридора, которые терялись где-то во мраке.
С тех пор как Автомон увез Фросю в Уреньгинский скит, на девушку напала тоска. Порой она точно просыпалась от тяжелого сна, плакала, била кулаками в запертую дверь, звала Даниила на помощь и, обессилев, падала на жесткую кровать. Постоянное недоедание, длительные молитвы — все это подорвало ее духовные и физические силы. Луч надежды на свободу мелькнул, когда мать Евлампия неожиданно вошла к ней, одетая по-дорожному.
— Собирайся со мной, поедем в Воскресенский монастырь.
Пара лошадей взяла на крупную рысь, Уреньгинский скит остался позади. Вдыхая грудью свежий морозный воздух, Фрося с затаенной надеждой смотрела на опушенные снегом деревья. Казалось, вот-вот появятся люди и освободят ее. Но тайга была безмолвна. Лишь порой упадет с дерева снежный ком, рассыплется на тысячи искринок, и снова тишина. И вот теперь все кончено. Заживо похоронена под землей.
Глухие рыдания вырвались из груди Фроси, прислонившись к стене, она закрыла лицо руками. Остановился и Дормидон. Приподняв факел, он посмотрел на плачущую девушку и что-то похожее на сострадание промелькнуло на его суровом лице.
В келье Досифея по-прежнему день и ночь горела лампада, освещая потемневший от времени лик богоматери и стоявшее в углу массивное распятие с фигурой Христа.
Прошло два дня, как Фросю заточили в подземелье. Время от времени являлся Дормидон. Ставил еду на маленький столик, заправлял лампаду и уходил. Эти два дня показались девушке вечностью. Мрак начал пугать ее. Ей то и дело мерещились голоса и чьи-то шаги.
Нет, она не может так больше жить! Фрося стремительно выбежала из кельи в коридор.
Мрак. Тяжело дыша, девушка прижалась к сырой стене и вся превратилась в слух. Недалеко послышались звуки, похожие на чавканье свиньи. Затем кто-то дробно застучал клювом и раздался дикий хохот. Оцепенев от ужаса, Фрося плотнее прижалась к стене. Едва не задев ее крылом, пролетела какая-то большая птица. Девушка попятилась в келью. Поспешно захлопнула дверь.
Здесь хоть слабый огонек лампады. Какой страшный могильный мрак и холод за дверью! Стонущий голос филина теперь раздавался где-то вдали. Взгляд богоматери был равнодушен. Не трогали страдания ни в чем не повинной девушки и Спасителя с закрытыми глазами. Фрося была в таком состоянии, что не сразу услышала стук Дормидона. Наконец она открыла келью. Глухонемой был явно встревожен. По его лицу и оживленной жестикуляции Фрося поняла, что наверху происходит что-то необычайное. Дормидон делал страшные глаза, оттягивал щеки от скул, показывал, как стреляют из лука, тыкал пальцем вверх и мычал: пу-х! Узница поняла, что на монастырь кто-то напал. Схватив руку Дормидона, с силой потащила его к распятию. Показала на Христа, затем на себя и кивнула головой на дверь. Девушка просила:
— Ради бога, выведи меня отсюда. Бежим скорее.
Прислужник утвердительно кивнул головой. По его жестам Фрося поняла: когда там, наверху, все успокоится, он выведет ее из подземелья. Обхватив шею Дормидона, девушка поцеловала его в щеку и приложила руку к сердцу:
— Никогда не забуду тебя, Дормидон.
Глухонемой радостно замычал и вышел. Между тем события в монастыре развертывались с необычайной быстротой. Башкирский дозор, посланный в объезд, обнаружил в одной из стен небольшой пролом. Видимо, еще летом молодые прислужники тайком от старцев наведывались в соседнюю деревню к солдаткам и забыли его заделать. Воины Камала и воспользовались им. Спешившись, они проникли на подворье. Первой их увидела мать Евлампия. Выронив из рук бархатный башмачок, осыпанный блестками, который она готовила в подарок отцу Амвросию, с криком выскочила из кельи.